Леонид: Испания (СИ)
Тем временем Сталин прошелся вдоль стола и остановился.
— А теперь скажи, Клим, — прищурился он. — Чего не хватает сейчас армии? Что надо менять, чтобы механизм работал как часы? Как помочь, чтобы ви смогли показать иностранным атташе товар лицом?
Ворошилов подобрался. Было видно, что к этому разговору он готовился давно.
— В Красной Армии, товарищ Сталин, давно назрели изменения. Первое — единоначалие, Иосиф Виссарионович, — рублено ответил нарком. — Необходимо закрепить полное единоначалие командира. Двоевластие в полках, когда командир шага не может ступить без подписи комиссара, плодит безответственность.
Киров, сидевший напротив, сурово нахмурился, Молотов педантично поправил бумаги. Чувствовалось, что разговор этот происходит не в первый раз, и партийным органам эта идея не нравится. Партийная верхушка неохотно отпускала армию из-под идеологического контроля.
Почувствовав молчаливое сопротивление, Ворошилов упрямо наклонил голову:
— Я утверждаю, что в войсках это назрело. И второе. Нам пора вводить нормальные, персональные воинские звания для комсостава.
— Это еще зачем? — сухо поинтересовался Молотов. — Вам мало комбригов и комдивов?
— Мало. Нужны понятные, традиционные звания: лейтенант, капитан, майор, полковник. Это сразу поднимет авторитет командира в казарме. А то сейчас сплошное панибратство, отсюда и проблемы с дисциплиной.
Сталин, не проронивший ни слова во время этого обмена репликами, плавно погасил зарождающийся спор.
— Вопрос политически нэпростой, — негромко констатировал он. — Но старые порядки уходят, строится современная армия. Стало быть, время пришло. Поручаю членам Политбюро обдумать этот вопрос и подготовить предложения.
Ворошилов удовлетворенно кивнул. Вождь же неожиданно повернулся и остановился прямо напротив меня.
— А теперь о технике. Товарищ Брежнев, — Сталин смотрел требовательно, но без угрозы. — На грядущем большом авиапразднике в Тушино нам обязательно нужно показать новый истребитель. Товарищ Чкалов мне на днях весьма лестно отзывался о вашей машине.
Я мысленно поставил галочку — значит, доклад о недавнем инциденте с карбюратором уже прошел по инстанциям в правильной, сглаженной редакции испытателя. — Машина получается неплохая, — продолжил Сталин. — Но надо форсировать работу. И по танковым двигателям вам тоже слэдует ускорить разработки. Армия трэбует новый танк и артиллерийский тягач.
— Сделаем, Иосиф Виссарионович. Резервы по времени есть, — ровно ответил я, глядя ему в глаза.
Совещание плавно переходило к текущей повестке, а я окончательно осмыслил для себя новые вводные. Новая, передовая техника для руководства страны сейчас — это не столько инструмент будущей войны, сколько важнейший внешнеполитический ресурс. Показав новую технику, мы попробуем установить новые внешнеполитические союзы. Срок у меня — до начала осени. Возможно, потом можно будет перенести на 7 ноября, к параду в честь Революции. Но не далее того.
Хоть что-то к этому сроку придется представить.
Совещание закончилось, и высокие дубовые двери распахнулись, выпуская уставших членов Политбюро. Я шел к выходу, на ходу застегивая пуговицу пиджака, когда почувствовал, как чья-то рука крепко перехватила мой локоть.
— Леонид, задержись на минуту, — негромко произнес Сергей Киров.
Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Мы отошли в нишу окна, подальше от проходящих мимо наркомов и охраны. Мартовское солнце слепило, отражаясь от кремлевских стен, но разговор предстоял мрачный.
— Следствие над Ягодой фактически закончено, — Киров понизил голос. — Скоро суд. Знаешь, Лёня, я многое повидал, но то, что вскрылось сейчас… Просто черти что. Это какая-то византийщина.
Он нервно потер переносицу и посмотрел мне прямо в глаза.
— Ягода, сволочь такая, заходил издалека. Нигде не светился сам, всё делал чужими руками. Тонко, хитро. Планировал смерть всего высшего состава. Заранее ликвидировал возможных конкурентов за власть, всех, кто мог бы заступить место Иосифа. Видишь, Валериана сегодня не было?
Я кивнул. Куйбышев, глава Госплана, оставался ключевой фигурой в экономике, и его отсутствие на таком совещании бросалось в глаза.
— Его ведь тоже убить хотели, — мрачно произнес Киров. — Причем так, чтобы комар носа не подточил. Представляешь, они его месяцами «подкармливали» солями бария. Добавляли по чуть-чуть в еду, в питье. Сердечко у него от этого стало барахлить, пульс скакал. А в планах было нанести финальный удар через врача. Тот должен был в нужный момент дать Валериану дозу строфантина. Обычное сердечное средство, но в сочетании с накопившимся барием…
Киров сделал паузу, и по глазам его я увидел, как тяжело он воспринял услышанное на следствии.
— … должен был случиться жесточайший приступ. Мгновенная смерть. И никакой экспертизе не подкопаться. Чистая медицина, «сердце не выдержало нагрузок».
Я слушал, внешне сохраняя хмурую невозмутимость, а в голове быстро сопоставлял факты. «Куйбышев. Январь тридцать пятого». В моей родной истории он умер где-то в течении 35-го года, и официальной версией как раз числился сердечный паралич. Значит, спасая Кирова и выбивая почву из-под ног Ягоды раньше срока, я действительно сломал старый сценарий. Я сохранил Куйбышеву жизнь, а значит, индустриализация не потеряла своего главного куратора.
— Мы его вовремя выдернули, — продолжал Киров, не замечая моей секундной заминки. — Сейчас врачи его чистят, прогноз хороший. Но самое скверное не это.
Он оглянулся по сторонам и придвинулся почти вплотную.
— Следствие нащупало ниточки, которые тянутся в армейскую среду. Пока только подозрения, косвенные улики, фамилии в списках… Но, похоже, это «гнездо» куда больше, чем мы думали.
— Конкретные фамилии удалось установить?
— Нет. Контактами с военными ведал Фриновский. А он перед арестом покончил с собой. Вот такие дела, Леонид!
Киров еще раз крепко сжал моё плечо и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору. Я остался у окна.
Фраза про «армейскую среду» резанула по нервам. Это дело надо обмозговать. То, что Ягода искал выходы на армейцев — несомненно. Понятно, что без серьезной силовой поддержки, или. хотя бы, нейтралитета самых высокопоставленных командующих его заговор был бы обречен. Понятно, что навряд ли он действовал сам. Военные никогда не любили чекистов. Скорее всего, у него был некий «двигатель», свой крот в военной среде, через которого он и пытался наладить связи. Насколько были успешны его попытки? Кто знает…
Лишь одно я четко понял: оставаться в стороне от военных дел мне больше нельзя.
Вернувшись к себе в кабинет на Старой площади, я плотно закрыл дверь, бросил папку на стол и опустился в кресло. В кабинете было тихо, только мерно тикали часы. Я смотрел на разложенные бумаги, но видел перед собой зеленые поля под Киевом, по которым ровными, выверенными ромбами шли на парад танки.
Дело реальной боевой подготовки было пущено на самотек, и грядущая киевская показуха станет лишь венцом этого абсурда. Я понимал это предельно ясно. Я мог выбить валюту на станки, мог заставить директоров заводов не гнать брак, но здесь, на пороге армейской казармы, мандат моей Специнспекции терял всякий вес. Все-таки я не военный, и, более того — далек от вооруженных сил. Закрытая каста командиров с ромбами в петлицах ни за что не пустит к себе чужака из партаппарата. В их иерархию мне при всем желании не встроиться.
Я вспомнил насупленное лицо Ворошилова, требовавшего убрать двоевластие в полках. Военные настырно и ревниво пытаются отгородиться от любого контроля над ними. Уже не первый и не вторйо раз они поднимают вопрос о ликвидации военных комиссаров.
И тут мысль, до этого ускользавшая, оформилась в четкую схему. Если в командиры мне путь заказан, то институт военных комиссаров — это партийный орган!
Я быстро пододвинул к себе чистый лист бумаги. Военные комиссары обладают колоссальными полномочиями. Они не просто читают лекции о мировой революции. Они ведут жесткий надзор за всем командным составом. Комиссар наравне с командиром дивизии несет ответственность за реальную боевую готовность, за состояние техники и хозяйства. Он контролирует соблюдение военной тайны. В конце концов, ни один приказ по части не имеет законной силы, если под ним нет второй подписи — подписи комиссара.