Крымский гамбит (СИ)

— Книги тебе и другим ученикам в доступе будут. Всё, что есть в Петербурге по механике, кораблестроительству, по иным укладам производственным — всё это будет у вас для изучения. Но запомни, Михайло. — Я резко обернулся и впился в него тяжелым взглядом, от которого парень всё-таки вздрогнул. — Если иным ученикам читать и учить книги не обязательно, а лишь желательно… то ты — обязан. Понял меня? Это мой тебе царский указ.
  
Немой вопрос буквально застыл на широком, скуластом лице Михайлы. Он переминался с пятки на носок, нервно теребил край своего грубого кафтана. Губы его плотно сжались, но в глазах горело такое жгучее любопытство пополам со страхом, что было ясно: парня просто распирает изнутри. Он силился понять: почему он? С чего вдруг сам император выдернул его из родной северной глуши?
— Ну, не томи. Спрашивай, что хотел, — позволил я, тяжело опустившись в кресло с высокой спинкой и закинув ногу на ногу.
Михайло тяжело сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся. А затем, словно бросаясь в ледяной омут с головой, он выпалил скороговоркой, краснея до самых корней жестких волос:
— Царь-батюшка… Прикажи тогда и тем языки укоротить, кто матушку мою порочит! Болтают злые люди… мол, в блуде она меня прижила. От тебя, государь! — Парень сжал огромные кулаки и шумно выдохнул через нос. — Да не бывает такого! Честная она жена была. Да и с батюшкой моим, Василием Дорофеевичем, не забалуешь. Он бы любому хребет переломил, будь кто посмел от матушки блуда потребовать! Хоть бы и…
Он осекся, побледнев, осознав, кому он сейчас посмел угрожать отцовским гневом.
Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё неприятно сжалось. Да уж. Знал бы ты, парень… В моем будущем, откуда я родом, эти околонаучные байки о том, что гениальный Ломоносов — незаконнорожденный сын Петра Великого, будут гулять из столетия в столетие. И, учитывая буйный нрав и неуемную похоть исторического Петра, наплодившего бастардов по всей России-матушке, дыма без огня в глазах потомков не было.
Признаться честно, в первые дни я и сам пытался копаться в чужой, доставшейся мне по наследству памяти моего венценосного реципиента. Пытался выудить хоть что-то о давних поездках в Архангельск и Холмогоры.
Куда там! При попытке вспомнить те визиты на Север, в голове вспухала тупая боль. Всплывало лишь сплошное хмельное марево, звон кубков, корабельные пушки да откровенно похабные сцены в жарко натопленных банях. Лиц не было видно, рубанок, корабельная доска, вино… Только еще потные, смеющиеся девки. От этих воспоминаний настоящего Петра мне, человеку из другого века, становилось банально стыдно.
Я снова внимательно всмотрелся в парня. В этом подростке, еще не набравшем солидного веса, угловатом, но уже по-медвежьи широком в кости, при особом желании все же можно было найти мои — точнее, петровские — черты. Тот же исполинский рост, та же челюсть, та же неуемная, дикая энергия во взгляде. Но внутреннее чутье молчало. Мое «я» подсказывало совершенно четко: при блуде сердце и душа не включаются. Нет, глядя на Михайлу, я не чувствовал зова крови. Не мой он сын.
Впрочем, придворным сплетникам это не объяснишь. Сам факт: император отправляет агентов на край географии, притаскивает во дворец какого-то поморского недоросля — пусть и из крепкой семьи, но всё же смерда, — селит при своих личных мастерских и удостаивает аудиенции! Для знати это как удар кнутом. Пересуды не просто поползут, они взорвутся фейерверком грязных шепотков за спиной.
Я чуть прищурился, мерно постукивая пальцами по резному подлокотнику. А ведь если так подумать… оно и к лучшему. Пусть шепчутся. Пусть считают его моим бастардом. Эта негласная, косвенная, но железобетонная протекция станет для него лучшим щитом от придворных интриганов. Тень царского плаща поможет гениальному парню избежать сотен палок в колеса. Он сможет раскрыть свой дар в тепличных условиях и встать на путь величия на добрый десяток лет раньше, чем это случилось в моей, прошлой реальности.
Пока что передо мной стоял просто невероятно смышленый, упрямый, но абсолютно дремучий в научном плане подросток. Кроме церковных писаний, он толком ничего и не читал.
Но вчера мне докладывали: когда Михайлу впервые завели в залу Зимнего дворца, отданную под библиотеку для мастеровых и учеников… парень онемел. Офицер божился, что у Ломоносова глаза зажглись таким лихорадочным, голодным огнем при виде стеллажей с тысячами фолиантов, что оттаскивать его к столу пришлось чуть ли не силой.
Дай-то Бог. А если Бог даст искру, то уж я подсоблю — раздую из неё пожар. Я обеспечу ему лучших наставников. Может, нам и не понадобится отправлять Ломоносова за границу, в этот Марбург, тратить годы на скитания и пьянки со студентами. Мы построим науку здесь.
К лету в Петербург, если мои приказы выполнены в точности, должен прибыть из Базеля молодой швейцарец Леонард Эйлер. Вот он-то, по моей личной и очень настойчивой просьбе, и займется математической огранкой этого поморского алмаза.
Да и другим наставникам накажу строго-настрого: чтобы проверяли парня, спуску не давали, но и не мешали познавать этот мир, вовремя давая грамотные подсказки.
Вместе с тем, это, наверное, даже к лучшему, что Ломоносов будет околачиваться именно при мастеровых мастерских, пропахших стружкой, железом и оружейным маслом. Тем более что все приезжие европейские светила — а я думаю выцепить для России еще немало светлых голов — будут двигать ту самую фундаментальную науку. А мне сейчас до зарезу нужна прикладная. База.
Пару-тройку законов физики, которые в этом времени еще даже не открыты… Да тот же самый закон сохранения массы и энергии, который, если история пойдет по проложенной колее, сформулирует как раз стоящий передо мной Михаил Васильевич! Я ведь его и сам опишу без особого труда. В школе я учился хорошо, слава богу. И немало чего, как оказалось к моему собственному изумлению, намертво засело в памяти со школьного курса.
— Всё, ступай, — я махнул рукой, обрывая затянувшуюся паузу. — А за то, что побили отца твоего, Василия Дорофеевича… так он должен был смиренно выполнять волю мою, царскую! А не кидаться с кулаками, а потом еще и с бревном на солдат государевых. Ишь, буйный какой. Это у вас родственное.
Ломоносов при этих словах насупился, шумно выдохнул, но промолчал. Лишь желваки заходили на широких скулах. Видимо, живо представил себе картину, как батя гонял гвардейцев бревном по двору.
— И ты свой пыл поумерь, — жестко добавил я, указав на его пудовые кулаки, сжатые вдоль туловища. — Последнее дело, чтобы будущий ученый муж кулаками махал налево и направо. Узнаю о драках — выпорю лично. Понял меня? Не отвлекайся. Учись. Читай, смотри, как устроена механика. Как машины работают. Они России нынче крепко нужны.
Я кивнул дежурному денщику, Степану, и отдал короткое распоряжение, чтобы парня отвели на кухню и накормили от пуза.
Михайло, услышав про еду, вдруг замер. Его взгляд, до этого дерзкий и колючий, моментально затуманился и намертво прикипел к пышному, румяному калачу, который слуги принесли мне загодя для чаепития. Запах свежеиспеченного хлеба дразнил ноздри. Парень сглотнул с таким громким звуком, что в тишине кабинета это прозвучало как щелчок взводимого курка.
За императорский стол, в свою столовую, я его, разумеется, не пригласил. Это уж и вовсе вышло бы за все мыслимые и немыслимые рамки дворцового этикета — трапеза государя с непонятно кем, выдернутым из поморской грязи. Всему свое время.
Тяжелая дубовая дверь за Ломоносовым закрылась. Я подошел к столу, отодвинул нетронутый калач и развернул плотный лист бумаги — список тех ученых умов, которые уже находились в Петербурге, и тех, кого я намеревался сюда затащить любой ценой. Многих придется покупать за очень большие деньги.
  
Взгляд скользнул по строкам. К моему огромному удивлению, в Петербурге уже обретались швейцарцы, братья Бернулли. Даниил Бернулли и его брат Николай Бернулли. Удобно — даже имена на русский лад переиначивать не нужно. Как и многие иностранцы, эти молодые ученые прибыли в загадочную Россию в поисках легких денег и быстрых чинов. Но вместо золотых гор столкнулись с суровой, пробирающей до костей реальностью недостроенного, промозглого Петербурга.