Крымский гамбит (СИ)

Обычный человек, обиженный властью — налогами, поркой, несправедливым судом — это просто недовольный. Таких всегда много, но они редко идут на баррикады.
Но человек, которому дали высшее, божественное обоснование его бунта… Человек, которому внушили, что его восстание — это праведный крестовый поход против царя-Антихриста, якшающегося с Сатаной… Такой человек страшен. В реалиях XVIII века обвинение в дьяволопоклонстве мгновенно ставит крест на любой легитимности монарха.
  
Разогнать толпу под копытами драгун? Проще простого. Вздернуть Ростовского епископа на дыбу? Легко, особенно пока армия, загипнотизированная моим «воскрешением», держит железную дисциплину.
Но мне нужно было не просто разогнать их. Мне нужно было явить им такое Чудо, которое растопчет слова попов в грязь и навсегда закроет вопрос о том, с кем на самом деле разговаривает Император Всероссийский — с дьяволом или с небесами. И привитые от оспы должны были стать моим главным козырем в этой театрально-богословской постановке.
— Вешать смутьянов нельзя. Крови их на моих и ваших руках быть не должно. Но я знаю, что делать, — задумчиво сказал я.
Эта мысль билась в висках, пока я смотрел на растерянные лица своих силовых. А что будет потом, если я прикажу вздёрнуть Ростовского епископа на виселицу? Я собственными руками вылеплю из него великомученика. Страдальца за веру и церковь нашу.
Я слишком хорошо знал историю своей страны, чтобы повторять чужие ошибки. Разве церковный Раскол стал бы такой кровоточащей, незаживающей раной, разве решилась бы львиная доля старообрядцев на фанатичное сопротивление новым догмам, если бы у них не было сильных, железобетонных лидеров? Если бы протопоп Аввакум не сгорел заживо в срубе, сыпля проклятиями? Если бы в народной памяти не отпечатался навечно образ боярыни Морозовой, изможденной, закованной в цепи, но упрямо вскидывающей двуперстие с дровней?
Кровь мучеников — лучшее удобрение для бунта. Недооценивать закон толпы я не имел права. Сражаться с этой крамолой я должен был исключительно на идеологическом поле. И явиться туда лично.
А если и перебарщиваю с мерами? Так чем не учение, не проверка готовности и компетенции моих чиновников? Пусть в полную силу поработают, покажут свою стрессоустойчивость.
— Выходим, господа, — бросил я предельно серьезно, поднимаясь из-за стола.
Мой взгляд скрестился с глазами начальника моей личной охраны, Корнея Чеботаря. Затем я перевел взгляд на Петра Скорняка — совсем еще молодого парня, которого я выдернул из низов и приблизил к себе за феноменальную скорость письма и острый, цепкий, организаторский ум.
— Вы двое идете со мной. Петр, — я указал на писаря, — твоя задача: писать всё. Будешь помечать каждое слово, каждый выкрик, каждое мое действие. История должна запомнить этот день в деталях. Корней, на тебе — наши жизни. Охрана должна работать безупречно, но невидимо. Никто из тех, кто сейчас выйдет к народу, не должен пострадать.
Генерал-лейтенант Матюшкин шагнул наперерез, преграждая мне путь к дверям. На его скулах ходили желваки.
— Могу ли я умолять Ваше Величество не покидать Зимний дворец? — его голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. — Это безумие, Государь!
— Умолять, мой друг, ты, конечно, можешь, — я мягко, но непреклонно отодвинул генерала с дороги. — Но дворец я покину всё равно.
Конечно, к собственной безопасности я относился в высшей степени трепетно. Со стороны мой шаг казался изощренным самоубийством: Император своими ногами идет в логово разъяренного зверя, словно подставляя грудь под роковой выстрел из толпы или удар заточенного ножа.
Но логика диктовала иное. Если я сейчас укроюсь в своем золоченом коконе, если останусь отсиживаться за толстыми стенами Зимнего, эта зараза сожрет столицу. Я, как человек из будущего, понимал истинную цену брошенного в толпу сомнения. Оставь его без ответа — и оно разрастется в раковую опухоль, убивающую государство. Не сегодня, так как мы подавим любое инакомыслие оружием и преданными мне войсками. Но потом… и как оставлять наследнику державу, в которой есть раковая опухоль? Нельзя.
Огромная кавалькада экипажей, собравшая в себе, казалось, всё высшее руководство Российской империи, вырвалась на улицы. Тяжелые колеса с глухим стуком перемалывали чистые булыжники мостовых — снег уже почти везде растаял, обнажив весеннюю грязь. Мы остановились в слепой зоне, в узком перешейке между Петропавловской крепостью и бурлящим Марсовым полем.
— Пошли! — скомандовал я, спрыгивая на землю.
Инстинктивным движением я повел плечами, поправляя стальную кирасу, надежно спрятанную под длинным, просторным кафтаном. День выдался на удивление теплым, так что отказ от соболиной шубы выглядел естественно. Но дело было не в погоде. Я категорически не хотел сверкать золотым шитьем и мехами перед изголодавшейся толпой. Сегодня я не был небожителем. Я сегодня смиренный христианин, Божьей волей наделенный властью.
Моя охрана тоже преобразилась. Корней переодел своих людей так, что они казались обычной артелью мастеровых. Никаких сверкающих мундиров, никаких мушкетов. Даже рота почетного караула, следовавшая за нами в отдалении, была одета не по форме и сливалась с городским пейзажем. Мы врезались в толпу тихо, как нож входит в масло, создавая вид, будто подошла очередная группа зевак послушать ораторов.
Воздух был густым от пота, дешевого табака и перегара. И сквозь этот гул, над морем растрепанных голов, прорвался голос.
— … печать Рогатого Нечестивца на лике лже-императора и приспешников его! И началось всё с того дня, как хвороба не взяла его! Смерть побрезговала дьявольским отродьем! А может латиняне подменили его, когда царь наш православный ездил к ним?
Я поднял глаза. На грубо сколоченной телеге, служившей импровизированной трибуной, метался мужик в грязной, заношенной рясе. Лицо его было искажено фанатичным экстазом, а хрипловатый, сорванный, но все еще невероятно громкий голос хлестал по толпе, как кнут. И люди жадно впитывали этот яд.
Игра началась.
— Работаем. Оттесняй от меня людишек, — вполголоса, коротко и сухо скомандовал я Корнею.
И сделал первый шаг. В этот момент в голове мелькнула до абсурда четкая, почти комичная мысль: я сейчас похож на закованного в сталь рыцаря-крестоносца, вооруженного тяжелым двуручным мечом, который вышел на детскую площадку, где пацанва машет деревянными сабельками.
Людей на площади было не так уж и много — полтысячи вряд ли наберется. В мерках будущих мегаполисов это просто толкучка на вокзале. Но здесь, в узких декорациях Петербурга восемнадцатого века, эта разъяренная, дышащая перегаром и потом масса казалась хтоническим чудовищем. Но я привел с собой сто двадцать бойцов. Так что в силе уже есть преимущество.
Я набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул:
— Брехня!
  
Глава 6
 
Петербург.
13 марта 1725 года.
Мой крик ударил по площади звериным рыком. Я рванул голосовые связки так, что в горле засаднило, но эффект был оглушительным. Гул толпы захлебнулся.
— По что умы людей православных стращаете⁈ — гремел я, надвигаясь на толпу. — По что Божью благодать и спасение от оспы чумной хаете⁈ Я спасение принес, как сказывала мне хранительница России, Пресвятая Богородица.
Петр Великий от природы был человеком пугающего, исполинского роста — за два метра. А сейчас, в широком суконном кафтане, под которым угадывалась монолитная тяжесть стальной кирасы, я должен был казаться им и вовсе сошедшим с небес гигантом. Я врезался в толпу огромными, тяжелыми шагами. Как стальной ледокол, безжалостно рассекающий торосы, я проламывал себе путь сквозь людскую массу.
  
Люди шарахались. Они расступались, вжимаясь друг в друга, в их глазах плескался первобытный ужас пополам с абсолютным недоумением. Они переводили взгляд с меня на своих крикунов на телеге. Но тетанический шок парализовал и зачинщиков.
Никто, ни единая душа в этом городе не могла даже в безумном бреду вообразить, что Государь Император в одиночку, без полков конной гвардии, пешком явится на бунтарское сборище.