Несломленный. Находим силы, падая в бездну. Практики исцеления для тех, кто пережил психологическую
Работа Шарко привлекла к себе общественное внимание, когда кто-то предположил, что испытуемые на лекциях по вторникам на самом деле не страдают от симптомов, а лишь притворяются. Жане поссорился с Фрейдом, обвинив его в плагиате своих трудов по истерии, и переключился на работу над более обширной теорией сознания. Фрейд и Брейер тем временем бросили своих пациенток, не завершив лечение, и отказались от своей собственной работы – но не потому, что теория оказалась неверна, а как раз наоборот. Они поняли, что все пациентки переживают травму, вызванную одним и тем же стрессовым фактором – сексуализированным насилием. Проблема заключалась в том, что многие пациентки были дочерьми их близких друзей и уважаемых членов общества. Фрейд и Брейер оказались не готовы взглянуть на проблему настоящей эпидемии сексуализированного насилия в среде равных и тех, кто занимал еще более высокое положение в обществе. Гораздо легче было отказаться от своей теории и от пациенток, чем защищать их.
Однако от своего метода Фрейд и Брейер не отказались. Некоторые ключевые идеи «Исследований истерии», самая примечательная из которых – «лечение разговором», вошли в основу их более поздних работ, а также всей современной психоаналитической теории и практики.
Хотя Шарко, Фрейд, Брейер и Жане пришли к пониманию того, что, вероятно, истерия возникает не в матке и не связана с избытком или недостатком сексуальной активности, она по-прежнему рассматривалась как расстройство, от которого страдают исключительно женщины. Поэтому как раз тогда слово травма начало ассоциироваться со словами слабость и дисфункция и понятиями, заключенными в этих словах. Получалось, что травма могла быть только у слабого, женственного человека, у жертвы. Как мы увидим позднее, идея о том, что травма касается только женщин и слабых мужчин, стигматизирует человека и представляет проблему для общества. А представление о том, что травма – признак слабости, с точки зрения нейробиологии и других наук и вовсе ошибочно.
Третий этап
Третий важный этап наступил тогда, когда психологам пришлось, наконец, признать, что травмирующие события влияют как на женщин, так и на мужчин. Это произошло после Первой мировой войны, когда у солдат, вернувшихся домой, начали проявляться симптомы истерии, несмотря на неоспоримое отсутствие у них матки. Благодаря этим солдатам, страдавшим от приступов измененного состояния сознания, паралича, амнезии и мутизма [8], обсуждение этих симптомов снова вернулось в область психологии. Солдат, страдавших от таких симптомов, было слишком много, и не обращать на них внимания уже было невозможно.
Теоретики по-прежнему связывали симптомы с физиологическими факторами, но уже не с маткой. Выдвигалась гипотеза о том, что постоянные взрывы орудий вызывали у солдат сотрясения мозга, что приводило к его повреждению. Так появился термин контузия: постоянные взрывы приводят к сотрясениям, отсюда и контузия.
От этой теории быстро отказались, поскольку многие солдаты, страдающие контузией, вообще не подвергались воздействию разрывных снарядов. Ученые не могли определить точную физиологическую причину симптомов и не понимали, почему далеко не все возвращались с войны в таком состоянии. Поэтому вину переложили на личные качества солдат.
Пострадать от контузии означало потерпеть неудачу. И эту неудачу связывали с гендерными категориями: если солдат проявляет эмоциональную реакцию на сражение, значит, он не состоялся как мужчина. Это значит, что он хрупок, поломан, слаб, виноват, неадекватен и вообще неполноценный человек – все эти качества ассоциировались с женщиной, страдающей истерией. Чтобы считаться достойным солдатом, нужно было либо вообще избежать подобной судьбы (и это лучший вариант), либо излечиться, избавившись от всех этих якобы женских пороков и вернув себе истинную мужскую силу. Такое предубеждение отражалось на лечении солдат, которых при помощи унижения и насилия пытались избавить от «женских» качеств и снова превратить в героических мужчин.
Несмотря на то, что травму перестали связывать с блуждающей маткой, во многих кругах она по-прежнему ассоциировалась со слабостью. Третий этап, как и первый, подошел к концу, когда психологическая теория не смогла объяснить всю сложность симптомов.
Четвертый этап
Четвертый поворотный момент в истории изучения травмы наступил примерно через сто лет после открытий Фрейда и его коллег. Тогда психологическое сообщество наконец осознало, что истерия, поражающая женщин, и военная травма, которой страдают мужчины, – один и тот же зверь. Это новое понимание травмы пришло благодаря двум вещам, которые произошли одновременно независимо друг от друга. Во-первых, после войны во Вьетнаме исследователи вновь уделили большое внимание послевоенным травмам у ветеранов. (После каждой войны, начиная с Первой мировой, травму начинали усиленно изучать.) Во-вторых, в 1970–1990-х гг. стали больше изучать сексуализированное насилие, сексуальные домогательства и домашнее насилие. Клинические психологи, наконец, осознали, что травматические переживания не связаны с гендерными признаками и могут сказываться на психике кого угодно. Другими словами, эта совокупность симптомов может проявляться не только у женщин и солдат. И, наконец, в 1980 г. в третье издание [9] Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам добавили термин посттравматический стресс (ПТС).
В начале 1990-х гг., когда ряд исследований показал, что психотерапевты внедряют ложные травмирующие воспоминания в сознание клиентов, этот этап подошел к концу. Тень недоверия, накрывшая из-за этого всю сферу исследований травмы, оказалась столь темна, что в 2009 году, когда я выбрала травму темой своей докторской диссертации, профессора рекомендовали мне отказаться от изучения научно опровергнутой теории.
Повторяющийся паттерн
На каждом из этих четырех этапов наблюдаются колебания: травму начинают исследовать, изучение идет интенсивно, совершаются новые открытия, а затем от этой темы резко отказываются. Многие важные фигуры в истории изучения травмы наблюдали эту картину и выражали свое сожаление по этому поводу. Абрам Кардинер и Герберт Шпигель, передовые ученые в сфере травмы после Второй мировой войны, сетовали на то, что травма «не изучается непрерывно, <…> а лишь периодически, и попытки ее изучения нельзя назвать очень усердными». [10] Джудит Герман, феминистка и теоретик травмы, называет перерывы в изучении травмы «эпизодической амнезией». [11] Ветеран и военный журналист Дэвид Моррис описывает мир исследования травмы как «удивительно хаотичный», словно «площадь с игровыми автоматами на ярмарке, <…> где разные группы лишь иногда пересекаются, не говоря уже о слаженной работе». [12]
Дело не в том, что тема травмы теряет популярность или к ней ослабевает интерес, и не в том, что в те или иные периоды люди с ней не сталкиваются, а в том, что, по словам Герман, «эта тема вызывает споры столь напряженные, что периодически предается анафеме» [13]. Слово анафема в древнегреческом языке первоначально обозначало принесение жертвы богам, как бы «разлучение» с этой жертвой, а позднее – отлучение от церкви, изгнание, проклятие. В какой-то момент самим ученым, по-видимому, хочется откреститься от этой темы, которая, подобно самой травме, превращается в разрушительную силу и начинает угрожать нашему пониманию себя, общества и того, как человек воспринимает окружающий мир. Мы обращаемся к изучению травмы лишь до того момента, пока не упремся в необходимость что-то делать с нелицеприятными сторонами самих себя и мира, который мы сами создали, и сразу отворачиваемся. И каждый раз, когда мы бросаем изучение травмирующих переживаний, то отправляем пострадавших от них в сумасшедший дом – в буквальном или фигуральном смысле, или в обоих сразу.