Каждый в своей темнице

Так, повиснув между сном и явью, он въехал в палаточный лагерь. Здесь жили те, кому не повезло лишиться дома, но повезло при этом уцелеть.
Окончательно рассвело. От холма ближней свалки с разрывающими воздух криками отделилась и взлетела стая чаек. С той высоты, на которую они поднялись, лагерь выглядел как круг, разбитый на три разноцветных сектора, каждый из которых рассыпался на отдельные прямоугольники палаток. Из самолёта можно было бы заметить, что к лагерю ведут дороги не только от большого города, но и от маленьких посёлков, каждый из которых был отделён полосами лесопосадок. Только с самолёта можно было бы увидеть на полях и среди сломанных как спички деревьев несколько неправильной формы пятен цементного и кирпичного цветов, но самолёты здесь не летали.
  
Пользуясь подсказками приложения, которое он скачал, использовав гигантский QR-код на воротах лагеря, Аггеев нашёл нужную палатку василькового цвета, а в ней свободный отсек с кроватью, рабочим столом, креслом и шкафом. Несмотря на относительную чистоту, воздух в палатке пах углём, прелыми носками, высохшим потом и, почему-то, сосновыми опилками.
Аггеев уже начал думать, переживать и пережёвывать случившееся и поэтому понимал, что больше не сможет заснуть. Распаковав новое полотенце того же государственного василькового оттенка, он сходил в душ и позавтракал в кухонной зоне пережжённым кофе, который не могли спасти даже сливки, и бутербродами с полутвёрдым, полумягким, полувосковым сыром. После этого он сменил свитер на привезённый из разрушенного дома, прошёл по дорожке, мокрой от уже начавшего таять инея, и снова оказался в автобусе, но уже обычном, когда-то белом, а теперь цвета осенней грязи.
В офисе он, ожидаемо, оказался первым. Аггеев и в обычные дни любил приходить пораньше, открывать окна, даже если зима и, наоборот, включать свет, когда зима закончилась и было достаточно света из окон. Всё это он сделал и сейчас.
«Привет. Упал дом, снесло стену. Я в порядке», — написал он в мессенджере маме и переслал это сообщение отцу. Они жили вместе в двухкомнатной квартире, но умело не замечали друг друга по несколько дней. Аггеев не мог находиться в этом парадоксально душном вакууме больше нескольких часов. Он не стал писать родителям раньше, чтобы не разбудить, но теперь уже надо было это сделать, пока они не прочитали новости.
Вторая галочка на сообщении маме появилась почти сразу. «Хорошо. Пиши, если что надо, вечером позвоню». На секунду Аггееву показалось, что это «Хорошо» в начале значило даже не «Хорошо, что с тобой всё в порядке» или «Я тебя поняла», а «Хорошо, что у тебя наконец появился повод написать». Аггеев, конечно, любил своих родителей, но постоянно откладывал общение с ними, говоря себе, что позвонит попозже, а потом ещё попозже, пока наконец не становилось неприлично поздно и звонок переносился на следующий день. На следующий день всё повторялось снова.
Сообщение отцу, как знал Аггеев, может висеть непрочитанным хоть до завтра, оно же наверняка полностью поместилось в уведомление. Да и отцу просто было достаточно послать хоть точку. Если сын пишет, понятно, что он жив и, насколько это возможно, в порядке. Отца в стратегии общения Аггеева устраивало, как казалось, вообще всё.
— Привет-привет! — Миша открыл дверь в комнату локтем, а захлопнул ногой. Он старался не касаться поверхностей, которые могли трогать другие люди и каждые полчаса выходил в туалет мыть руки своим куском детского мыла. Руки его от этого были всё время красными и покрылись белыми трещинами. Пахло от Миши ничем, в компаниях его сторонились.
— Угу. — Аггеев не отрывался от проекта, открытого на мониторе, заслонившем его от комнаты.
На полдороге к своему столу Миша замер и демонстративно с шумом принюхался.
— Ты в лагере, что ли?
— Допустим.
— С чего вдруг?
— Угадай с трёх раз, — Аггеев с подавленным внутренним стоном вынырнул из экрана. — У меня у дома стена рухнула.
— Сама, что ли? — Миша с утра понимал туговато.
Аггеев сначала посмотрел на Мишу так, будто тот попросил у него совет по таблице умножения, а потом, с особым значением, на маленькую стеклянную полусферу в углу на потолке. Все почти были уверены, что микрофона в камере наблюдения нет и дальше охранников в подвале запись не уходит, но уверены были именно что почти.
— А. Лан. Потом расскажешь. Устроился хоть норм?
— Норм. На месяц меня хватит, а там, может, что придумаю.
— К родителям не хочешь потом?
Таблица умножения во взгляде Аггеева сменилась таблицей сложения.
— Сегодня не твой день вопросов. Иди уже кофе возьми.
Когда дверь за Мишей закрылась, Аггеев попробовал вернуться в проект, но понял, что сейчас придёт ещё Олег, Лена, а потом Миша расскажет кому-то у кофемашины, одна половина которой вечно недоливает, а вторая переливает воду. Потом узнают все и начнут ходить расспрашивать про лагерь. Никакой работы до обеда уже точно не будет, но и ладно, и полчаса продуктивности для первой половины дня тоже нормально. Он открыл очередной шестидесятистраничный приказ, с которым надо было ознакомиться, но уже на третьей странице начал листать городской канал новостей в телефоне.
Фотографию своего дома он увидел в первом же сообщении. Текст дальше заголовка можно было не читать, как он делал почти со всеми новостями. Понятно, что будет «дефект» или «нарушение целостности», понятно, что «жертв нет», а «работы ведутся». Из других новостей про «завалы», «строительный мусор» и «перекрытие движения» он понял, что за ночь сверху обрушилось шесть домов и все остальные попали на пустыри или дороги. Только его дому не повезло.
Рабочий день ехал в гору, приближался к обеду. Всё случилось так, как и предвидел Аггеев. Первым пришёл Олег, сочувственно покивал, спросил, как дела с редуктором, дедлайн по расчёту которого не сдвинулся от падения дома, погрузился в свой проект, писал письма, выходил звонить в коридор. Пришла Лена, ей, как показалось Аггееву, интереснее было устройство лагеря, в котором Аггеев сам ещё не разобрался, чем сам Аггеев и его хоть и не смертельная, но всё-таки немножко трагедия. Приходили ещё коллеги из соседних отделов, некоторых из которых Аггеев вроде знал в лицо, но они оставались для него безымянными. Новость про разрушение аггеевского дома разошлась по всему офису, затухая, как круги от камня, брошенного в очень вязкое машинное масло.
Аггеев привык к этому. Всё происходившее в городе обычно оставалось за порогом офиса. Здесь они занимались полезным делом. Аггев видел спроектированные им механизмы на машинах, которые разбирали завалы и восстанавливали повреждённые дома. Он знал, что любая его минута на работе, пусть даже не занятая проектированием или расчётами, в итоге будет потрачена не зря, а превратится в сталь, которая не разрушает, а помогает людям жить и справляться с хаосом, который может обрушиться на любого. Нравилась Аггееву и невозмутимость коллег, он считал, что люди, которые работают с техникой и должны быть такими. Только сегодня эта невозмутимость задевала его. Он как будто показывал им занозу в пальце, но никто даже не предложил иголки, чтобы достать её, пусть даже это могло причинить боль.
  
Он ещё сам не вполне понимал, что стало этой занозой — его относительная бездомность или стоны, которые он слышал сегодня из дыры на месте стены своей спальни.