В тени мы танцуем (ЛП)

Телефон жужжит, когда я выхожу из машины, но я не проверяю его, пока не оказываюсь у двери.
Монти: Они расширяют радиус поиска. Все еще думают, что ты пытаешься проникнуть через их периметр.
Я: Отвлекайте их.
Дверь открывается с легким скрипом, и я захожу внутрь. Запах ладана и выдержанного дерева достигает меня, успокаивая. Воздух кажется тяжелым, насыщенным ожиданием. Я останавливаюсь у входа, давая своим глазам время привыкнуть к тусклому освещению. Слабый свет свечей у алтаря освещает комнату.
  
И тут я вижу ее.
Она свернулась калачиком в углу задней скамьи, подтянув колени к груди и закрыв глаза. Огромная толстовка, моя толстовка, облегает ее фигуру, окружая ее, как щит. В изгибах ее плеч читается напряжение; в том, как пальцы вцепились в подол, — отчаянное желание удержать весь остальной мир на расстоянии.
Моя грудь сжимается, облегчение захлестывает так сильно, что становится трудно дышать. Она здесь. Она в безопасности. Но ее вид — такой беззащитной — пробуждает во мне нечто темное. Ярость. Чувство собственничества. Всепоглощающая потребность убедиться, что никто и никогда больше не поставит ее в такое положение.
Я подхожу ближе, при этом мой взгляд скользит по ее лицу: ресницы касаются бледных щек, губы слегка приоткрыты. Она выглядит хрупкой, ломающейся, но я знаю лучше. Хрупкие вещи не сражаются так, как она. Они не выживают.
Мой телефон снова жужжит, но я не смотрю на него. Все остальное сейчас не имеет значения. Я нашел ее. Она моя.
Потребность прикоснуться к ней непреодолима, и мои пальцы зависают прямо над ее щекой. Но я не позволяю себе пересечь эту последнюю грань. Если я поддамся сейчас — возможно, уже не смогу остановиться. Хаос внутри меня становится громче, умоляя об освобождении.
— Пора просыпаться, Балерина. — Мой голос грубый, громкий.
Ее глаза распахиваются, широко раскрытые и расфокусированные, паника вспыхивает подобно лесному пожару. Ее тело дергается, когда она пытается выпрямиться, дыхание становится прерывистым. Секунду она не видит меня, не знает, что это я, и страх в ее глазах пронзает меня, как лезвие.
Прежде чем она успевает закричать, моя рука закрывает ей рот.
— Тссс. — Другой рукой я обхватываю подбородок, наклоняя ее лицо к своему. — Это я.
Ее тело замирает, глаза впиваются в мои, становясь стеклянными от слез. Прерывистый звук срывается с ее губ, что-то среднее между всхлипом и вздохом, а затем она движется, бросаясь на меня с такой силой, что мы оба едва не падаем на пол.
Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, тело прижимается ближе, пока между нами не остается свободного места. Она сильно дрожит, ее рыдания наполняют маленькую часовню. Я крепче обнимаю ее, одной рукой сжимая ее волосы.
— Я держу тебя, Балерина.
У нее подкашиваются ноги, и я ловлю ее, прижимая к себе. Она прячет лицо у меня на груди, слезы пропитывают мою рубашку, но мне все равно. Отпустить - это не вариант. Не сейчас. Никогда больше.
Когда она наконец поднимает голову, ее глаза дикие, почти лихорадочные. По щекам текут слезы, губы приоткрыты, как будто она не может отдышаться. Что-то первобытное проходит между нами, электрическое и неоспоримое. Моя рука крепче сжимает ее волосы. Я не знаю, удерживаю ли ее — или пытаюсь убедить себя, что она реальна.
— Давай выбираться отсюда.
Она кивает, все еще дрожа, все еще цепляясь за меня, как будто я единственный, кто удерживает ее на земле. Я веду ее по проходу к выходу, тело все время прижато к моему, а пальцы теребят ворот моей рубашки.
— Агент Миллер...
— Они гоняются за призраками. Они больше никогда тебя не тронут. — Я не могу сдержать язвительности в своем тоне, но я злюсь не на нее, а на них.
По ней пробегает еще одна дрожь, пальцы крепче сжимают мою рубашку. Моя рука обнимает ее за талию, прижимая к себе, и тьма внутри меня мурлычет, удовлетворенная ее реакцией, тем, как она уступает мне.
Когда мы подходим к машине, я помогаю ей забраться на пассажирское сиденье. Паника мелькает на ее лице, когда я отпускаю ее руку, она протягивает ее, чтобы схватить меня за запястье.
Я присаживаюсь на корточки рядом с ней.
— Я никуда не уйду.
Ее пальцы цепляются за меня, и я поднимаю руку, чтобы положить ладонь ей на горло и удерживать ее взгляд, пока паника не утихнет. Когда ее дыхание выравнивается, я обхожу машину и забираюсь на водительское сиденье. Моя рука тут же находит ее бедро и сжимает так сильно, что остается синяк. — Я больше никогда тебя не отпущу.
Она откидывается назад, ее тело вжимается в сиденье, когда последние силы покидают ее. Ее пальцы яростно переплетаются с моими там, где они покоятся на ее ноге.
— Куда мы идем? — Ее голос усталый, тихий.
— Куда-нибудь в безопасное место. — Двигатель с ревом оживает. Я смотрю на нее, моя рука сжимает ее бедро.
Теперь она моя во всех отношениях, которые имеют значение. Всегда была. Всегда будет.
И никто никогда больше не заберет ее у меня.
  
ГЛАВА 73
 
Убежище
ИЛЕАНА
Машина Рена рассекает темноту, фары освещают пустую дорогу. Моя голова прислоняется к окну, слабая вибрация двигателя почти гипнотизирует, погружая меня в странное состояние между бодрствованием и сном. Дело не только в последних трех днях бега. Освобождение от всего, за что я так долго цеплялась: от бесконечной настороженности, от вечной готовности, от животной потребности выживать. Теперь, когда я не одна... когда мне больше не нужно быть начеку — мое тело будто рушится под тяжестью собственного облегчения.
— Когда ты ела в последний раз? — Голос Рен пробивается сквозь туман в моей голове.
Вопрос повисает в воздухе, прежде чем добирается до моего сознания. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он не отвлекается от дороги — сосредоточен, руки крепко сжаты на руле. Я заставляю губы шевелиться.
— В церкви был суп. — Слова даются с трудом.
Он кивает, не настаивая на большем. Я откидываюсь на спинку сиденья, тепло машины медленно снимает напряжение, которое так долго удерживало меня в вертикальном положении. Глаза закрываются, но разум отказывается останавливаться. Воспоминания все еще здесь, они тянут меня обратно в переулки, пропахшие мочой, к торговым автоматам, проглатывающим мятые купюры, к моему сердцу, колотящемуся от незнакомых звуков.
Рука Рена опускается на мою ногу, и это простое прикосновение расслабляет меня еще больше. Я то проваливаюсь в бессознательное состояние, то вновь возвращаюсь, ловя фрагменты происходящего: заброшенная фабрика, ряды затененных складов, грохот далекого поезда, фоновый шум — на фоне единственной мысли: я наконец-то могу перестать бежать.
Машина замедляет ход, гравий хрустит под шинами, и мое тело дергается, инстинкт заставляет меня выпрямиться. Над мотелем мерцает вывеска, слабо жужжат неоновые буквы. Рен паркует машину и тянется к двери.
— Подожди. — Слово вырывается само собой. Мои пальцы хватаются за край его рубашки. — Куда ты идешь?
Он делает паузу, одна рука на дверной ручке, взгляд находит мой.
— Нужно снять комнату. Оставайся здесь.
Я заставляю себя отпустить его рубашку, у меня сжимается горло. Он бросает на меня последний взгляд, затем выходит. Дверь со щелчком закрывается за ним, оставляя меня одну.
Я сажусь прямее, глаза прикованы к его фигуре, когда он пересекает стоянку по направлению к офису мотеля. Есть что-то необычное в том, как он ведет себя, как будто ему принадлежит каждое пространство, в которое он входит. Когда он заходит внутрь и скрывается из виду, я прижимаю ладонь к прохладному стеклу окна, не отрывая взгляда от двери.
  
Секунды кажутся часами. Я считаю до пяти, затем до десяти. Я говорю себе, что он вернется, но мое быстро бьющееся сердце не слушается.