В тени мы танцуем (ЛП)

Ее ресницы опускаются, румянец на щеках становится еще ярче.
— Весь день. — Признание вырывается у нее так, словно она сдерживала его часами. — Я не могла остановиться. Куда бы я ни посмотрела...
— Да? — Я снова сжимаю ее сосок, вырывая из нее еще один из тех восхитительных стонов.
— Я продолжала искать тебя. Ждала тебя. Хотела...
Я улавливаю оговорку, жажду в ее голосе, прежде чем она обрывает себя.
  
— Чего хотела? Скажи это. Скажи мне, чего ты хотела, Балерина.
— Это. — Ее признание, произнесенное шепотом, вызывает во мне удовлетворение и похоть. Ее пальцы впиваются в мои плечи. — Твои руки. Твой рот. Твой...
Я заставляю ее замолчать своим ртом, скользя языком по ее языку, пробуя ее капитуляцию, прежде чем отстраниться.
— Видишь? Говорить правду не так уж трудно, не так ли? — Я снова заявляю права на ее губы, моя рука скользит между нашими телами, по ее животу, играя с поясом ее шорт. Ее бедра слегка приподнимаются.
— Чего ты сейчас хочешь больше? Ответов или моего рта?
— Я... — Она поджимает губы, и я улыбаюсь. Она все еще борется с собой, но каждая дрожь, каждый прерывистый вдох, каждое прикосновение говорят мне именно о том, чего она хочет.
Я цепляю пальцами пояс ее шорт и медленно стягиваю их вниз. На ней нет трусиков, и вид ее киски - искушение, перед которым невозможно устоять.
— Посмотри на нее. — Я двумя пальцами раздвигаю ее. — Такая красивая. Такая влажная. Ты была мокрой, когда стояла у окна?
— Нет.
Я щипаю ее за клитор, и она ахает, вжимаясь бедрами в матрас.
— Лгунья. Попробуй еще раз.
  
ГЛАВА 43
 
Пойманная ночью
ИЛЕАНА
Я не могу ясно мыслить, когда его руки на мне, когда его вес вдавливает меня в матрас, как будто он предъявляет на меня права всеми возможными способами. Его улыбка вспыхивает в лунном свете, порочный изгиб, от которого у меня перехватывает дыхание.
— Тогда как насчет вопроса попроще? Ты сейчас мокрая?
Он уже знает ответ на этот вопрос. Его пальцы описывают круги вокруг моего клитора. Но он хочет, чтобы я сказала это, признала. Он ждет. Слово застревает у меня в горле, стыд и потребность борются в битве, которую я не могу выиграть. Его смех тихий, мрачный, обволакивающий меня, как дым, а затем его пальцы отступают.
Их сменяют новые ощущения. Горячие, влажные движения его языка, медленные и основательные, скользящие по моему клитору. Моя спина выгибается, это движение срывает вздох с моих губ.
— Ты так изголодалась по человеческим прикосновениям, что одного этого достаточно, чтобы свести тебя с ума. — Он снова набрасывается на меня, вырывая сдавленный стон. Я замираю, звук эхом отдается в тихой комнате.
У него злой смех.
— Осторожнее, Илеана. Папа может услышать тебя. — Он замолкает, позволяя зубам царапнуть нежную кожу моего бедра. — Что ты скажешь ему, если он зайдет и увидит, как я ем твою киску?
Жар заливает мои щеки. Пальцы впиваются в простыни, прижимая меня к чему-то твердому, когда его язык возвращается, поглаживая и дразня. Давление его рта и легкое пощелкивание языка посылают электрические разряды, заставляя гореть каждый нерв.
— Ты моя. — Его голос низкий, рычание, как будто, врезается в мою кожу. Он поворачивает голову и сильно кусает меня за внутреннюю сторону бедра. Я тихо вскрикиваю, приглушая звук тыльной стороной ладони. Он посасывает мою кожу, снова отмечая меня.
— Они мои. — Одна рука тянется вверх, чтобы ущипнуть и покрутить каждый сосок. — И эта киска моя. — Его рот прижимается к моей киске, язык снова гладит клитор, затем проникает внутрь. — Моя, чтобы делать с ней все, что я захочу. Моя, чтобы смотреть. Моя, чтобы трогать. Моя, чтобы пробовать на вкус. Моя, чтобы владеть.
Пальцы проникают внутрь, и я не могу удержаться, чтобы не раздвинуть ноги, предлагая ему все, что у меня есть. Он медленно двигается внутри меня, каждое поглаживание исторгает прерывистый звук из моего горла. Но ему этого недостаточно. Его пальцы ускоряются, подстраиваясь под неумолимый ритм его рта, и мое тело выгибается, отчаянно желая его.
— Ты развалишься из-за меня, Балерина. И это только начало.
Его слова сливаются с переполняющими меня ощущениями. Его язык кружит по клитору, слегка задевая зубами, прежде чем пососать достаточно сильно, чтобы у меня перехватило дыхание. Напряжение нарастает в теле, сжимаясь все туже с каждым поглаживанием, каждым укусом, каждым грязным словом, слетающим с его губ.
— Я собираюсь сделать больше, чем просто прикоснуться к тебе пальцами и языком. Я собираюсь трахнуть тебя, но не сегодня. — Его пальцы проникают глубже, заставляя меня задыхаться. — Я бы предпочел, чтобы твой папа не смог помешать нам. Я хочу слышать каждый стон, каждый крик, каждую мольбу, когда ты будешь распадаться на части из-за меня.
Я балансирую на краю, его слова и действия подталкивают меня все ближе и ближе, пока не начинает казаться, что я разобьюсь вдребезги от следующего прикосновения. И тут тихий звук стука заставляет меня застыть на месте.
Рен прижимает ладонь к моему животу, придавливая меня к кровати, и продолжает атаковать своим ртом.
— Илеана? Все в порядке?
Мамин голос, как ведро ледяной воды, возвращает меня к реальности. Мой взгляд устремляется к двери, сердце бешено колотится.
— Лучше ответь ей, — шепчет Рен мне в бедро. Его пальцы не прекращают двигаться. — Ты же не хочешь, чтобы она вошла, правда?
— Я… Я в порядке. — Мне удается выдохнуть, слова вываливаются неровно. Он вознаграждает меня еще одним переплетением пальцев, и я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить стон, который пытается вырваться на свободу. — П-просто плохой сон. Теперь я в порядке. В-возвращаюсь ко сну.
— Хорошая девочка. — Еще один палец входит в меня, и я прикусываю губу, чтобы не закричать.
— Ты уверена? — Ручка на моей двери начинает поворачиваться.
— Да! — Слово вырывается из меня в спешке, голос высокий и дрожащий. — Пожалуйста… Я пытаюсь уснуть. Поговорим с тобой утром.
Пауза кажется бесконечной, но затем дверная ручка со щелчком возвращается на место.
— Ладно... Раз с тобой все в порядке. Спокойной ночи, милая.
— Спокойной ночи, мам. — Слова растворяются во вздохе, когда Рен сильно сжимает мой сосок, посылая через меня еще один прилив удовольствия. Смесь боли и жара вырывает последнюю нить моего контроля. Тело выгибается под ним, и я не могу ничего сделать, кроме как развалиться на части и надеяться, что меня никто не услышит.
— Вот и все, Балерина. Дай это мне. Дай мне почувствовать, какой совершенной ты будешь, когда я, наконец, трахну тебя. — Его теплое дыхание касается моего уха, в его голосе звучит порочное обещание.
Я едва могу дышать, едва могу думать, мои чувства переполнены тем, как его пальцы продолжают двигаться, вытягивая каждую дрожь, пока я не обмякаю на кровати. Его тепло исчезает, когда он отстраняется, оставляя меня парить на грани истощения и эйфории.
Когда я снова прихожу в себя, он стоит у окна.
— Завтра, прелестная Балерина. Завтра я тебе все расскажу. О несуществующих больничных записях. О деньгах, которые появились из ниоткуда. О том, почему твой папа проверяет замки по три раза каждую ночь.
Его слова прорезают пелену удовольствия, оставляя после себя что-то холодное. Мой рот открывается, но он уже ушел.
Роза до сих пор стоит на подоконнике — дразнящее напоминание о том, кого я впустила в свою жизнь. О том, что я позволила ему сделать со мной. И что хуже всего — это значит, что я хотела этого... Хотела его.
  
Спать сейчас невозможно. Все, о чем я могу думать, это о том, как моя мама чуть не застукала нас, но за всем этим слышится голос, задающий вопросы. Что он обнаружил сегодня? Какие секреты он раскрыл?
Завтра, сказал он. Завтра все изменится.
И что самое страшное? Я не могу дождаться.
  
ГЛАВА 44
 
Вкус одержимости