В тени мы танцуем (ЛП)

Я толкаюсь сильнее, вращаюсь быстрее, доводя себя до крайнего изнеможения. Мои ноги движутся инстинктивно, ритм тянет меня вперед.
Но голос Лотти - не единственный, кто вторгается в мои мысли. Голос Рена тоже присутствует.
Секреты делают все интереснее, тебе не кажется? Они объединяют людей.
То, как Лотти застыла, когда он подошел, ее уверенность мгновенно испарилась. Я была ничуть не лучше, мне едва удавалось держать себя в руках. Ему даже не нужно было повышать голос - просто стоять там, улыбаясь своей приводящей в бешенство улыбкой, было достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.
  
Ты больше не невидима, Илеана. Лучше привыкни к этому.
Я стискиваю зубы, широко раскидываю руки и начинаю прыгать, музыка толкает меня вперед.
Почему я? Почему его волновало, что я делала или не делала?
Я не из тех девушек, которые флиртуют, чтобы привлечь его внимание. Я не из тех, кто представляет собой интересную мишень.
Я снова вращаюсь, на этот раз быстрее, но воспоминание о том, как его большой палец касается моей губы, выводит меня из равновесия. Ощущение затягивается, непрошеное и нежеланное. Я все еще чувствую, как он наклонился ближе, как его дыхание согрело мою кожу.
Страх тебе к лицу.
Музыка усиливается, требуя от меня сосредоточенности, но его слова звучат громче, заглушая все. Мой ритм сбивается, всего на секунду, и я спотыкаюсь, ловя себя, прежде чем упасть. Я выпрямляюсь, но течение нарушается.
Он у меня в голове.
Это должно было принадлежать мне. Но каким-то образом Рену Карлайлу удалось отнять у меня часть этого.
Музыка наполняет комнату, резкая и требовательная, направляя каждое мое движение. Мои руки вытягиваются, тело изгибается, и на мгновение я чувствую себя невесомой, пойманной ритмом. Каждый шаг затягивает меня все дальше в поток, отгораживая от всего, что находится за пределами этого момента. Воздух касается моей кожи, прохладный и заземляющий, когда я кружусь, позволяя музыке заглушить мысли, от которых я пыталась убежать.
Сильные руки обхватывают меня за талию в середине вращения, отвлекая внимание и откидывая назад. Стена тепла прижимается к моей спине, захватывая меня в ловушку прежде, чем я успеваю отреагировать. Меня обдает запах одеколона, знакомый и ни с чем не сравнимый.
— Твой арабеск становится неаккуратным, — шепчет Рен. — У тебя слишком напряжены плечи. Ты позволяешь страху влиять на тебя.
Ужас охватывает меня, замораживая мои конечности, в то время как мой разум лихорадочно ищет выход.
Как он сюда попал? Как долго он наблюдал?
Прежде чем успеваю остановиться и обдумать последствия, я отвожу локоть назад, целясь ему в ребра. Он улавливает движение, его руки сжимаются, прежде чем развернуть меня, прижимая к зеркалу. У меня вырывается судорожный вздох, когда его руки ложатся по обе стороны от моей головы, заключая меня в клетку.
— Вот и она. — Его улыбка становится хищной и уверенной, как будто он ждал этого момента. — Я знал, что внутри тебя скрывается огонь.
— Убирайся! — Слова вырываются из моего горла прежде, чем я успеваю подумать. Гнев в моем собственном голосе пугает меня, но его это не смущает.
Вместо того, чтобы отступить, его улыбка становится шире, а голова весело наклоняется.
— Заставь меня.
Мой пульс учащается, каждый инстинкт кричит мне двигаться, бороться, но я не могу. Его присутствие ощущается как тяжелый груз, пригвоздивший меня к месту.
— Это не игра. Оставь меня в покое. — Мой голос звучит тверже.
— Зачем? — Его губы касаются моего подбородка, медленно и обдуманно, спускаясь к шее. Дрожь пробегает по мне, непроизвольная реакция на его тепло. — Почему ты репетируешь снова и снова перед аудиторией, которой не существует? Зачем притворяться, что ты не хочешь чего-то большего?
— Ты ничего обо мне не знаешь. — Я поворачиваю голову, разрывая контакт.
— Ты продолжаешь говорить себе это, Балерина. Но мы оба знаем, что ты не такая невидимая, какой хочешь казаться. — Его смех тихий, опасный. Он придвигается ближе, его грудь прижимается к моей. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но его бедро движется, толкаясь между моих ног. У меня перехватывает дыхание, когда он полностью заманивает меня в ловушку.
Его голос понижается, раздается тихий шепот у моего уха.
— Я знаю о предложении стипендии от Ричмондской академии танца три с половиной года назад. То, которое исчезло до того, как твой отец узнал о нём.
Моя голова откидывается назад, шок прорывается сквозь страх.
— Мое... что? О чем ты говоришь?
Он пальцами берет меня за подбородок, приподнимая лицо. Другая его рука скользит вниз по моему боку, кончики пальцев скользят по обнаженной коже под рубашкой, прикосновение легкое и нежное.
— Разве ты не знала? Миссис Рейнольдс была очень впечатлена тобой. Она хотела помочь тебе вырваться из-под папиного контроля. Жаль, что она исчезла, не успев ничего предпринять.
Эти слова, как удар под дых, выбивают меня из колеи. Воспоминания, которые я пыталась похоронить, всплывают на поверхность — Миссис Рейнольдс, ее тихая похвала, ее обещание о лучшей жизни. Мне было четырнадцать, и я была взволнована тем, что мне предложили главную роль в школьном представлении. Годы занятий балетом в школе, единственная вещь, не связанная с образованием, которую разрешали мои родители, тянулись к тому моменту. Я вернулась домой взволнованная и гордая… и вот тогда я действительно поняла, что поведение моего отца не было нормальным, что жизнь, которую я считала неизменной, не обязательно должна была быть такой. Он разорвал бланк разрешения и сказал мне, что я больше не могу посещать уроки танцев. Когда я вернулась в школу на следующий день, она ушла, а вместе с ней и слабая надежда, в которую я позволила себе поверить.
— Как ты... ты имеешь к этому какое-то отношение?
Он смеется.
— Я? Не все от меня зависит, Балерина. И я тогда не знал, кто ты такая. Но это не имеет значения, не так ли? Потому что тебя никто не спас. Ты все еще здесь.
— Меня не нужно спасать!
Его улыбка не угасает.
— Нет. Ты проделала отличную работу по выживанию. Но ты знаешь... в чем суть выживания? Это не то же самое, что жить.
Его слова проникают в меня, срезая слои, которые я годами выстраивала вокруг себя. Мое сердце болезненно колотится о ребра, страх и ярость борются внутри меня. Я пытаюсь поднырнуть под его руку, но он быстрее. Он хватает меня за запястье, разворачивая спиной к зеркалу. Его тело прижимается ко мне, как будто это стена тепла и силы, от которой мне не убежать.
— Ты встретишься со мной сегодня вечером. В восемь часов.
— Нет.
Его рука скользит к моему конскому хвосту, рывок за волосы сильный, но не болезненный, заставляя меня посмотреть на него. Его губы находятся в нескольких дюймах от моих, его взгляд прожигает меня насквозь. Другая его рука движется ниже, пальцы скользят по краю моего пояса, легкое, дразнящее прикосновение, которое заставляет меня поежиться.
— Если ты не появишься, я подойду к твоей двери. И мы оба знаем, что произойдет тогда, не так ли? Какие секреты могут открыться, если я поговорю с твоим отцом?
— Он тебе не поверит.
— Не поверит? Я могу быть очень убедительным. — Его улыбка становится жестче, тон холоднее. Его ладонь ложится на мою поясницу, притягивая меня ближе. Тепло его дыхания согревает мою кожу, и я изо всех сил стараюсь стоять на своем, не дать ему отреагировать так, как он явно ждет.
— Хочешь проверить? Может, посмотрим, что произойдет, когда я расскажу ему о тайной страсти его дочери? О том, как она бросает ему вызов и лжет о том, где была, когда поздно возвращается домой из школы? О стипендии, которую она могла бы получить?
  
— Не надо.
Триумф вспыхивает в его глазах, удовлетворение изгибает губы. Но на мимолетный миг появляется что-то еще - что-то почти нежное. Его рука крепче сжимает мои волосы, его губы касаются моих, так близко, что я почти чувствую его вкус.