Волны и джунгли
С этим он, одной рукой опираясь на трость, а другой ухватившись за самый конец подлокотника, увенчанный потемневшим, до блеска натертым ладонью полированным шариком, закачался взад-вперед вместе с креслом.
– Я в их дела нос не совал, но кто-то рассказывал, будто он подыскал им ферму за пределами поселения. Правду сказать, я думал, там эту безумную девчонку, внучку-то, дикие звери схарчат, а майтера вернется к нам…
– Но этого, насколько я понимаю, не произошло, – закончил я. – Что ж, рад слышать.
– Да, верно, совсем из головы вылетело: ты же знавал их обеих. Я в свое время тоже, как и ты, ходил в палестру и с майтерой, выходит, знаком. Только ума не приложу, откуда у нее вообще могла взяться внучка. Все говорят, приемная.
Очевидно, нашей книги Мозг, сколько бы ни принимал вид человека осведомленного, до конца не прочел, а то и вовсе пролистал, проглядел с пятого на десятое, и я постарался кивнуть как можно уклончивее.
– Они и сейчас на ферме, подысканной Его Высокомудрием? Мне бы повидать их, пока я здесь.
Мозг вновь взглянул на меня вприщур.
– На острове, как и ты. Странно, что ты не знаешь.
Последнее я оставил без пояснений.
– Не то чтоб на острове… так, скала посреди моря, – не дождавшись от меня ни слова, добавил Мозг. – А на скале хижина вроде стога сена. Так мне рассказывали. Высокая – сам знаешь, как крестьяне сено сушат, – куча, а под сеном жерди.
Подобное казалось слишком несуразным, чтоб в это поверить, и я спросил, видел ли Мозг их хижину лично.
В ответ он отрицательно покачал головой.
– На самом деле, наверное, из плавника, не из сена. От нас на юг. Плыть целый день, даже при хорошем ветре.
* * *Заночевал я, ясное дело, на борту шлюпа и потому сумел уже с ростенью отправиться в путь. Лучшего завтрака, чем в лодке, когда ветер так силен, что на ходу лодка чуть задирает нос, по-моему, не придумаешь. Большую часть обещанной Мозгом провизии доставили еще до того, как я закончил приводить в порядок оснастку, а вдобавок я еще кое-что прикупил сам и, со вкусом поужинав ветчиной, свежим хлебом, маслом и яблоками, запил все это разбавленной вином водой и, ничуть не греша против истины, решил, что трапезы роскошнее в жизни еще не видывал.
Мозг удивлялся, что мне ничего не известно о майтере Мрамор (как ее, видимо, следовало именовать снова) с Мукор, хотя обе живут на острове в двух днях ходу под парусом от моего. На самом-то деле я вполне мог кое-что о них слышать. Люди с лодок, заходящих в бухту Хвоста, чтоб прикупить бумаги, порой поминали о некоей ведьме с юга, тощей как смерть чародейке, поселившейся на голой скале и предсказывающей судьбы либо мастерящей обереги в обмен на провизию или одежду. Слушая их россказни, я даже не предполагал, что этой ведьмой может оказаться Мукор, однако в тот день, во время плавания, припомнил их, поразмыслил и отыскал несколько самых разнообразных доводов в пользу подобного вывода… но и еще с полдюжины доводов против. В итоге решил до времени оставить вопрос открытым.
Дело близилось к вечеру, а описанной Мозгом хижины из плавника мне на глаза все не попадалось. Побоявшись проглядеть ее в темноте, я убрал паруса, соорудил плавучий якорь и, радуясь тихой, теплой погоде, провел ночь на открытой воде.
Хижину я заметил лишь на второй день плавания, в самом разгаре утра, причем, вопреки моим предположениям, не возле берега, где удобно пристать, а в полулиге с лишним по правому борту, на отвесной черной скале, столь одинокой, что с виду она казалась не отколовшейся частью материка, но последним осколком некоего древнего континента – земли, поглощенной морем спустя недолгое время после того, как Иносущий выстроил этот круговорот.
Вздор, разумеется… однако такого одиночества мне не случалось чувствовать больше нигде – ну разве что рядом запоет Взморник.
* * *Три дня. С тех пор как я написал эти последние строки, миновало три дня. Нет, вовсе не из-за множества дел (хотя занят я был изрядно) и не из нежелания писать, но потому, что чернила кончились. Чернил здесь, похоже, не делают… точнее сказать, не делали вовсе. Товар этот, кому требовалось, покупали на рынке, как только он там появится, в больших количествах – про запас, на случай грядущих перебоев в поставках. На сей раз чернил на рынке не появлялось уже довольно давно, у моих писцов их осталось совсем немного, а у большинства прочих – точнее сказать, тех, кто что-либо пишет либо ведет счетные книги, – не осталось ни капли. Мы с Крапивой, не имея возможности найти хоть малую толику чернил в Новом Вироне, готовили их сами, и я не вижу препятствий к изготовлению их здесь.
Конечно, тут потребовалось с полдюжины проб, однако, располагая моим прежним опытом, мы вскоре сумели получить вот эти чернила, вполне пригодные для письма. Клей здесь – как, полагаю, и повсеместно – варят из костей, копыт и рогов. Мы смешали его с выжатым из льняного семени маслом и копотью, а после (вот тут-то нам и пришлось ставить опыты) снова выварили все это, добавив самую малость воды. По-моему, сохнут наши чернила чуть быстрее, чем те, что мы с тобой делали из живицы, а значит, мы пусть на шажок, но приблизились к чернилам, которые готовил в задней комнате лавки мой отец. Как бы там ни было, они, сама видишь, вполне хороши – и цветом черны, и в других отношениях вполне удовлетворительны.
Кроме обычных чернил отец мой, Темя, делал и цветные. По-моему, нам здесь цветные чернила тоже не помешают. Сложностей с ними никаких нет: все дело в том, чтоб подыскать подходящие разноцветные порошки вместо сажи с копотью, и я уже поручил одному смышленому юноше заняться этим вопросом. Мои писцы говорят, что цветных чернил не видели еще никогда – ни на рынке, ни в этом огромном лазурно-розовом доме, который у нас, кстати заметить, именуется моим дворцом. Полагаю, продаваться они будут прекрасно… и это, видимо, значит, что я начинаю мыслить, как Мозг. Впрочем, положение наше довольно-таки похоже, так что удивительного в этом ничего нет.
Здесь меня так и подмывает описать рынок в Новом Вироне и, возможно, сравнить его с местным, но это я сберегу на потом – не в последний же, в конце концов, раз открываю пенал.
Сейчас самое время вернуться на шлюп.
С юго-восточной стороны Скалы Мукор отыскалась крохотная бухта, способная послужить прекрасным укрытием от непогоды. Причалив там, я прихватил с собой кусок свиной грудинки и мешок кукурузной муки и поднялся крутой узкой тропкой наверх. Мукор меня, насколько я мог судить, не узнала. Правду сказать, я сам не узнавал ее, пока не взглянул ей в глаза – по-прежнему бессмысленные, мертвые, точно такие же, какими запомнились мне в юные годы. На словах ведьму мне описали как особу невероятно тощую. Да, доля правды в этом имелась, однако она оказалась отнюдь не настолько тощей, как во Дворце Кальда, а после на шлюпке, – не столь худой, как воистину похожая на скелет девчонка из моих воспоминаний.
Еще о ней говорили, будто она высока ростом. На самом деле это не так: высокой она только кажется из-за худобы в совокупности с прямизной осанки и короткой изорванной юбкой.
Кроме этого, та Мукор, из прошлого, ни за что не заговорила бы со мной первой. Эта, которую люди называли ведьмой и чародейкой, заговорила, но поначалу так, будто, то и дело облизывая растрескавшиеся губы, вспоминает почти позабытый чужой язык:
– Что… тебе… нужно?..
– Поговорить с тобой нужно, Мукор, – ответил я, показав ей грудинку и хлопнув по мешку кукурузной муки, который нес на плече. – Взгляни, что я тебе привез. Думаю, пригодится. Надеюсь, то и другое придется тебе по вкусу.
Мукор, ни слова более не сказав, отвернулась и направилась в хижину, оказавшуюся просторнее, чем я ожидал. Я, видя, что дверь осталась открытой, двинулся за ней следом.
Свет проникал в хижину только сквозь распахнутую дверь да божьи врата в самой верхушке конической крыши. Остановившись сразу же за порогом, я щурился и моргал, наверное, с полминуты. Внутри, спиной ко мне, лицом к золе довольно давно прогоревшего костерка, огороженного кольцом закопченных камней, сидела без движения женщина в черном. Сморщенные узловатые пальцы сидящей крепко сжимали длинную окоренную палку из какого-то светлого дерева. Подойдя к ней, Мукор коснулась ее плеча и молча уставилась на меня. За ними, по ту сторону каменного кольца, зашевелился еще кто-то, однако в темноте я его не разглядел – только услышал возню.