Верну тебя, бывшая жена

Сердце бьется так, что, кажется, вырвется из груди. Во рту пересохло. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери, слушая, как там его рычание заглушает оправдания Джана.
Нет. Я не могу выйти сейчас. Не могу говорить. Любое мое слово, любой жест будут использованы против меня. Мое свидетельство ничего не стоит. Ему нужны факты. Доказательства. А у меня нет ничего, кроме собственных догадок.
  
Я должна уйти. Прямо сейчас. Пока он занят Джаном. Пока эта комната, эта квартира не стала местом, где меня окончательно похоронят. Мне нужно найти свой телефон. Нужно выбраться на улицу, сесть в машину и уехать. Не домой. Ни в коем случае не домой, где его мать. К Маргарите? Нет, нельзя втягивать ее. К родителям? Сейчас я не могу… не могу смотреть в их глаза.
Мысль о юристе возникает как единственный спасительный круг. Ее офис. Это единственное нейтральное, защищенное место, где я могу прийти в себя, где меня выслушают не как жену, а как клиентку. Где начнут искать не эмоции, а улики.
Господи, да почему я думаю.о побеге? Ведь рано или поздно мы с Арсланом столкнулся лицом к лицу. Рано или поздно нам придётся обсудить все. Но почему я так боюсь его эмоций, из-за которых он сейчас лишает себя и жены, и близкого друга.
Стою у двери той проклятой спальни и смотрю, как ругаются двое мужчин. Глаза лихорадочно скользят по полу, по углам комнаты. Сумка! Где моя сумка? Ее нет на стуле. В панике я оглядываюсь снова и вижу ее — темное пятно у ножек кровати в соседней комнате.
Черт. Черт!
Но другого выхода нет. Набираю в легкие воздух, стараясь дышать ровно. Я не должна выглядеть испуганной. Должна выглядеть… отстраненной. Холодной. Как будто этот ад меня не касается. Как будто я уже мысленно покинула это место и этих людей.
Мы ни в чем не виноваты. Я не буду бояться! Нужно обсудить все как взрослые люди!
— Прекратите! Хватит! — вхожу обратно в комнату кошмара. — У нас же есть телефон, куда пришло сообщение! Арслан, прекрати уже!
— Какое, нахрен, сообщение! Я вам ничего не отправлял! Не звал сюда! Хватит вешать мне лапшу на уши! — орёт Арслан.
— Не кричи. Соседи вызовут полицию. Ты этого хочешь? — опускаюсь на корточки и беру свою сумку. Достаю оттуда телефон. Сняв с блокировки, захожу в сообщения. По закону подлости… там всего один процент зарядки. Куча пропущенных звонков, смс от юриста и няни.
Черт!
Есть все что угодно, но того сообщения от имени Арслана — нет.
— Джан, — выдыхаю, глядя на него. — Где твой телефон? Покажи Арслану сообщение. Пожалуйста…
Глава 7 
Мой взгляд скользит по лицу мужа, пытаясь найти хоть одну знакомую черту в этой маске лютой, непробиваемой убежденности. Я вижу, как его челюстные мышцы ходят под кожей, сжимаясь и разжимаясь с мерным, почти механическим ритмом. Это не импульсивная ярость. Это холодная, выдержанная, концентрированная злость, превращенная в железную решимость. Он уже построил свою версию мира, возвел вокруг нее стены, и никакие доводы рассудка теперь не долетят до его слуха. Моя просьба к Джану — для него не поиск истины. Это очередной ход в нашей с Джаном «хитрой игре».
Джан, услышав меня, пытается подняться, и тут мой взгляд цепляется за бледную кожу его плеч, за край простыни, сползающей с тела. Острый и раскаленный стыд обжигает мне щеки. Это не тот интимный стыд, что был раньше. Это стыд перед самим фактом нашего совместного унижения, выставленного на обозрение. Я резко отворачиваюсь к окну, вглядываясь в темные прямоугольники соседних домов. Я не выхожу. Я остаюсь здесь, дожидаясь, когда этот кошмар обретет хоть какую-то форму, когда мы все перестанем быть голыми и беззащитными в прямом и переносном смысле. За моей спиной слышен шорох ткани, тяжелое дыхание Джана, пытающегося скорее облачиться.
— То есть вы хотите запудрить мне мозги, да? — голос Арслана режет тишину. В нем слышится уже не крик, а тихое, ядовитое шипение. Он перешел на «вы». Это страшнее любой истерики. Это официальное дистанцирование. — Думаете, я вам поверю? В ваш сговор и выдуманную историю? Я со стороны похож на идиота, Регина?
Я больше не могу. Это «вы» ломает последние преграды. Слишком резко разворачиваюсь от окна. Мое движение настолько резкое, что Арслан инстинктивно дергается.
— Мы тебе не врем! — мой голос звучит не как крик, а как ледяная сталь, заточенная годами молчания. — Да почему ты не можешь поверь хоть на секунду? Хоть раз в жизни я тебе лгала? Хоть в одном серьезном деле? Говори! Когда? Когда я обманывала тебя? Предавала твое доверие? Когда я, в конце концов, давала тебе хоть малейший повод думать, что способна на эту… на эту грязную клоунаду?!
Мои слова висят в воздухе. Это не эмоциональная мольба. Это требование отчета. Фактов. Он, бизнесмен, должен их понимать. Джан, уже натянувший штаны, не глядя на нас, ползет к тумбе у кровати, шаря рукой по полу. Его движения выдают отчаянную сосредоточенность. Он находит телефон, придавитый ножкой тумбочки. Берет его, и его лицо, освещенное синим светом экрана, сначала выражает надежду, потом — крайнюю степень сосредоточенности, а затем — полное, беспросветное недоумение. Брови сходятся, губы сжимаются в тонкую нитку.
Мое сердце, которое только что бешено колотилось от гнева, вдруг замирает и падает куда-то в ледяную пустоту. Тревога сжимает горло тисками. Сообщения нет. Конечно, его нет. Мы имеем дело не с бытовой ревностью, а с операцией. Операцией, где учтены мельчайшие детали: усыпить, раздеть, уложить, удалить цифровые следы. Это уровень, недоступный ни истеричной свекрови, ни озлобленной жене. Это уровень профессионала. Или того, кто имеет доступ к нашим жизням и ресурсам, чтобы такого профессионала нанять.
— Черт… — шепчу я сама себе, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Что, черт побери, происходит?
Мои умозаключения, построенные на логике, рушатся одно за другим. Я не могу сложить пазл, потому что кто-то намеренно испортил половину деталей. Остается только животный, первобытный ужас перед непознаваемым.
— Джан, — мое обращение к нему звучит как хриплый стон, последняя соломинка.
Он поднимает на меня глаза. В них не просто разочарование, а тот же самый леденящий ужас, что и у меня. Осознание, что мы попали в механизм, который работает без сбоев и не оставляет следов.
— Нет, — говорит он тихо. Это приговор. — Сообщения нет.
Я измученно выдыхаю.
Происходит то, чего я не ожидала даже в самом страшном сне. Арслан, который секунду назад был воплощением холодной ярости, запрокидывает голову. Из его горла вырывается звук. Не смех, а нечто хриплое, лишенное всякой человеческой теплоты. Это хохот абсолютной, окончательной потери веры. Он смотрит на меня, потом бросает взгляд на Джана, и этот хохот становится только громче, отчаяннее. В этом смехе — не торжество. В нем — горькое, ядовитое торжество абсурда. Он видит, как два человека, застигнутых им в постели, лихорадочно ищут несуществующие доказательства своей невиновности, и это зрелище для него — апофеоз их лжи. В его системе координат это последний, идеально разыгранный акт фарса.
В этот момент, глядя на его искаженное смехом лицо, слушая этот чужой, болезненный звук, я понимаю самую страшную вещь.
Мы с Джаном проиграли.
Не потому, что мы виноваты. А потому, что против нас сыграли в игру, правил которой мы не знаем. На поле, которое мы не видим. Нашим оружием была правда и логика. Но против нас использовали не ложь, а совершенную, безупречную симуляцию реальности, где все улики указывают на нас. И теперь единственный человек, который мог бы стать нашим союзником, наш общий якорь в лице Арслана, смеется над нами, потому что его реальность — это реальность улик, а не людей.
  
Мое дыхание сбивается. Тревога превращается в паническое, бешено колотящееся сердце. Напряжение в мышцах достигает пика, но выхода нет. Мы в ловушке не только этой квартиры. Мы в ловушке чужого, безупречного сценария. И я не знаю, что делать дальше. Логика молчит. Остается только инстинкт. А инстинкт кричит об одном: Беги. Сейчас же. Пока этот смех не перерос во что-то более страшное.