Верну тебя, бывшая жена

— Регина! — прилетает мне в спину.
— Идите к черту! Я не намерена терпеть ваши выходки! Делай так, как говорит твоя мать. Сам потом будешь умолять!
Глава 3 
Вода льется горячими, обжигающими струями. Вода смывает с кожи невидимую пыль сегодняшнего вечера, но не может смыть ощущение липкого, отвратительного налета. Душ сегодня чувствуется как дезинфекция. Вытираюсь жестким полотенцем из египетского хлопка. Его текстура, обычно такая приятная, сейчас кажется чересчур грубой. Я больше не смотрю в большое зеркало в ванной. Ее хочу видеть свое отражение. Женщину, которую так легко объявили виновной. Мне интересно, почему Арслан промолчал на эту тему. Что у него в голове, а?
  
Переодевшись, спускаюсь вниз. Дом погружен в неестественную тишину. Не слышно ни телевизора, ни шагов. Кажется, даже воздух здесь застыл, пропитанный ядом только что сказанных слов. На кухне царит безупречная чистота. Свекровь обычно не спить в это время, однако сейчас куда-то исчезла. Наверное, легла, довольная своим поступком.
Включаю кофемашину. Звук его жужжания, обычно успокаивающий, сейчас режет слух. Пока кофе течет темной, горькой струйкой, я облокачиваюсь на холодную столешницу из камня и пытаюсь заставить мозг работать. Как бы заставить себя вырубить эмоции? Кто бы научил...
Когда все пошло под откос?
Я мысленно листаю календарь последних месяцев. Нет, не месяцев. Лет? Мадина Абрамовна всегда была холодной статуей, выточенной из предубеждений и амбиций. Она смотрела на меня свысока, на мой «Лепесток» как на мою «игру в бизнес». Но это была холодная война позиций. Редкие выпады, язвительные комментарии за семейным ужином. Ничего, что нельзя было бы перетерпеть, отгородившись вежливой улыбкой и делая вид, что не замечаешь. И я все это делала ради Арслана. Ради того, чтобы не ставить его между молотом и наковальней. Я всегда считала это проявлением силы, зрелости. Умением сохранять свою семью, какие бы трудности не возникали.
Сегодня она перешла все мыслимые границы. Нанесла удар ниже пояса, прицелившись не только в меня, но в самое святое — в верность, в материнство. И этот удар был настолько грубым, настолько лишенным даже видимости логики, что… что в одиночку он не сработал бы. Я бы отбилась. Посмеялась бы над этой нелепостью в душе и, заварив чай, пожала бы плечами: «Свекровь сошла с ума, бывает». Я не стала бы драматизировать. Я бы перешагнула.
Но я не перешагнула. Потому что за ее ударом последовал удар моего мужа.
«Жену я найду, а мать у меня одна».
Идиот.
Я, за годы совместной жизни привыкшая слышать в его голосе усталость и порой раздражение, сегодня я услышала презрение.
Меня больше задело, что Арслан даже не попросил объяснений. Он моментально, без тени сомнения, принял сторону обвинения и вынес вердикт. И этим вердиктом буквально стер все годы счастливого брака.
Кофе готов. Беру кружку и поднимаюсь по лестнице.
Куда Арслан делся после того разговора? В свой кабинет? Уехал? Лежит в гостевой спальне? Мне все равно.
Мое равнодушие пугает меня больше, чем злость. Злость — это все еще эмоции. А то, что я чувствую… Пустота.
Дверь в кабинет мужа приоткрыта, внутри темно. Значит, его нет там.
Черт! Он даже не пришел, чтобы объясниться.
Зло усмехаюсь, заходя в комнату Арины. Ночник излучает мягкий свет, очерчивая щеку, ресницы и разметавшиеся по подушке темные волосы дочери. Здесь пахнет детским кремом. Здесь находится мой единственный несомненный, безусловный мир.
Ставлю чашку на журнальный стол. Сажусь в глубокое кресло у кровати. Разглядываю дочь.
Холодный мысленный анализ продолжается, упираясь в один простой, ужасающий вывод.
Муж не защитил меня. Он позволил… нет, он санкционировал нападение на меня в нашем общем доме. Он публично низвел мой статус до «временного и сомнительного лица». Он поставил под сомнение не только мою верность, но, следуя логике его матери, и, возможно, право Арины быть его дочерью.
Внутри поднимается обида. Она заполняет грудную клетку, давит на горло. Настолько велика, настолько всепоглощающая, что вытесняет даже гнев. Это обида не на истеричную женщину. А на человека, которому я доверяла свою жизнь. Которому родила ребенка. С которым строила общий быт и, как мне казалось, общее будущее. Он взял и одним движением признал все это незначительным. Заменимым.
Глядя на спящую Арину, я впервые за сегодняшний вечер серьезно, без истерики, мысленно произношу это слово.
Развод.
Никакие его слова теперь не смягчат произошедшее. Никакие извинения не сотрут тот тон, ту интонацию и ледяной взгляд. Он унизил меня. Он позволил унизить меня. И даже если завтра он придет с цветами и будет говорить о стрессе, работе и влиянии матери… Фундамент треснул. Доверие, которое было основой, рассыпалось в пыль. Я больше не могу чувствовать себя в безопасности с этим человеком. Не могу быть его «женой», если это звание так легко аннулируется по первому слову его матери.
Даже думать о любви не хочется. Сейчас у меня ощущение, что ее вовсе не было. Любовь — это хрупкий цветок. Он уже замерз сегодня вечером.
Если он способен на такое сегодня, на что он будет способен завтра, если Мадина Абрамовна нашепчет ему что-то еще? Если он решит, что я «недостойная» мать? Если он, поддавшись на провокацию, действительно потребует тест ДНК? Сама мысль, что мое материнство, чистота моих отношений с дочерью могут быть предметом обсуждения и сомнения в его глазах, делает любое примирение невозможным.
Я не могу жить на минном поле. Не могу позволить, чтобы Арина росла в атмосфере, где бабушка нашептывает отцу гадости о матери, а отец в них верит.
Беру чашку с кофе. Он уже остыл. Делаю глоток холодной, горькой жидкости. Она кажется мне на удивление подходящей.
Нужно думать о будущем дочери.
У меня есть «Лепесток». Независимый источник дохода, каким бы скромным он ни был в сравнении с его империей.
Я оставляю чашку. Встав, тихонько поправляю одеяло на Арине. Кладу руку на ее теплую голову.
Завтра утром я позвоню юристу. Нашему принципиальному семейному адвокату, о котором мне рассказывала подруга, прошедшая через подобный ад. Он не боится громких имен и больших денег на другой стороне.
Подхожу к окну, смотрю на темный сад. Где-то там, в этом же доме или за его пределами, находится человек, который еще несколько часов назад был моим мужем. Теперь он для меня сторона, представляющая угрозу.
Возвращаюсь и сажусь в кресло. Остаюсь рядом с Ариной, карауля ее сон. Не знаю, когда засыпаю.
Проваливаюсь в сон и тут же выныриваю от одеревеневшей шеи. Не сразу понимаю, что делаю в комнате дочери.
А потом ощущаю тяжесть и тепло на коленях. Кто-то накрыл меня пледом. Безотчетная, предательская надежда теплой волной касается сердца — может, это няня? Неужели наступило утро?
Медленно открываю глаза. В комнате царит предрассветный полумрак, а передо мной стоит Арслан. Молча смотрит на меня.
— Почему здесь спишь? — его голос тихий и низкий, лишенный всякой интонации.
Мозг, еще вязкий от недосыпа и шока, не сразу находит ответ. Вопрос кажется таким абсурдным, таким не относящимся к делу, что на секунду я теряюсь.
— А где спать? В нашей спальне? — выходит хрипло ото сна и сдавленных часовым молчанием эмоций.
Челюсть мужа слегка напрягается, жевательная мышца играет под кожей. Он медленно поджимает губы.
— Ты в последнее время перегибаешь, Регина.
Слова падают в тишину детской комнаты с такой потрясающей, вселенской несправедливостью, что во мне что-то щелкает. Предохранитель, что держал вчерашнюю ярость, плавится мгновенно.
  
— Я? — звук вырывается из горла приглушенным вскриком. Я сбрасываю плед, который кажется символом фальшивой заботы, и резко встаю. Кресло с глухим стуком откатывается назад. — Я?!
Муж не отступает, но его взгляд становится жестче.
— Да! Ты! Выйди. Надо поговорить.