Пышка. Похищенная для кавказца (СИ)

Голоса звучат далеко и глухо, будто через толстое стекло.
— …пей, русская… это поможет… температура спадёт…
Кто-то приподнимает мою голову.
Горячая жидкость касается губ. Горькая. Очень горькая.
Я пытаюсь отвернуться, но слабые руки не слушаются.
— Пей до дна, Стешенька, — сладкий, слишком сладкий голос. Алия. — Это специальный отвар. От него станет легче…
В моём бреду слова искажаются.
  
Внутри тикает: «Яд… это яд…»
Брежу? Наверное!
Я пытаюсь сжать губы.
— Держите её! Она должна выпить всё! До последней капли! Руки! Держите руки и раскройте рот!
На меня наваливаются несколько тел.
Между челюстей засовывают ложку и разжимают зубы усилием.
Давят!
Зажимают нос.
Жидкость всё равно вливается в рот. Горло обжигает. Я кашляю, часть вытекает обратно, но меня заставляют выпить ещё.
— Вот так… молодец… — шепчет Алия совсем близко. В её голосе проскальзывает злорадное хихиканье. — Теперь ты быстро поправишься! Так быстро, что даже оглянуться не успеешь. Не успеешь вообще ничего! Отсюда ты выйдешь только одним путём. Ногами вперёд!
Слова кружатся в голове, как в калейдоскопе. Я вижу не Алию, а какую-то тень с длинными чёрными волосами.
Она смеётся. Смеётся надо мной.
Температура поднимается ещё выше. Комната качается. Я лежу на чём-то мягком, но тело кажется чужим. Рука в гипсе или в повязке — я не чувствую её толком. Боль притупилась, зато внутри живота начинает медленно разгораться огонь.
— Магомед… — шепчу я хрипло, не открывая глаз. — Ты… пришёл… или мне приснилось?
Никто не отвечает. Или отвечают, но я уже не слышу.
Где-то вдалеке воет Барс, а я слышу в его вое протест: «Вольер, опять вольер!»
Я пытаюсь улыбнуться, но получается только слабый всхлип.
— Чтобы вас всех, в вольер. В клетку. Всех в клетку!
Алия снова подходит. Ещё одна чашка. На этот раз я пью сама — жадно, потому что горло пересохло.
Горько. Очень горько.
— Какая клетка? Ты бредишь, русская. Выпей, станет легче… Вот и умница… — шепчет голос. — Теперь лежи тихо. Скоро начнётся. Скоро ты освободишься.
Я проваливаюсь глубже в жаркий туман. Сны и явь перемешиваются. Мне кажется, что я снова в машине.
Магомед открывает дверь и кричит «Уходи!». Я выхожу под дождь, но вместо дороги — бесконечный коридор дома.
Женщины стоят по обе стороны и показывают пальцами:
— Смотрите, жируха не выдержала! Ушла, сама ушла! Сколько метров савана на неё нужно? Давайте просто в ветошь завернём и бросим гнить на помойку…
Я пытаюсь бежать, но ноги вязнут.
Барс лает где-то далеко. Я зову его, но голоса нет.
Живот начинает скручивать. Боль приходит волнами — острая, режущая.
Я стону, сворачиваюсь на боку, прижимая здоровую руку к животу.
Температура жжёт изнутри. Слова Алии кружатся в голове, как чёрные птицы.
Я уже не понимаю, где правда, а где жаркий кошмар.
Я просто лежу и жду, когда этот сон наконец закончится.
Но новый острый приступ заставляет выгнуться мостиком: в меня как будто вселились бесы и жрут изнутри, вырывая куски из тела.
  
Глава 19
 
Магомед
Больше суток я нахожусь дома, охраняю сон Стеши.
Вызвали врача, наложили гипс на сломанную руку.
Сильно простыла, подхватила воспаление лёгких.
Температура под сорок.
Я бы не оставил ее ни на один день, но ураган стих.
К сожалению, есть жертвы среди наших родственников в одном из аулов: ураган повалил дерево, которым насмерть придавило дальнего дядьку. У него осталась семья: жена и трое детей. И я, как Исламов, должен быть там.
Присутствовать, оказать посильную помощь.
Стеша остаётся на попечении женщин дома. Они ахают и прижимают ладони к щекам: какой кошмар, бедняжка, зачем пошла под дождь, ах глупая…
Уезжаю с тяжёлым сердцем, потому что совсем не хочется.
И вдруг понимаю: я оставил телефон дома.
Проехал километров тридцать!
Придётся вернуться.
Еду, проклиная собственную забывчивость.
Приезжаю тихо, меня никто не заметил.
Цель — только взять телефон, но жажда увидеть Стешу сильнее.
Ругая себя, я иду к ней.
И вдруг…
Слышу.
За дверью одной из комнат доносится приглушённый смех. Сладкий, довольный. Я замираю.
Я бы прошёл мимо, если бы не слова:
— Русская получит по заслугам!
Голос Алии. Она говорит по телефону, думая, что её никто не слышит. Дверь в их комнату прикрыта неплотно.
Я подхожу ближе. Каждый шаг тяжёлый, как свинец. И слышу.
— …да, Салтанат, всё получилось идеально, — щебечет Алия своим певучим голоском, но в нём сквозит злорадство. — Магомед уехал. Минимум, на неделю! К родне: там большие потери, нужно устроить похороны и собрать средства для других пострадавших. Ты же его знаешь: за всех на себя берет ответственность! Не беспокойся, хватит времени. Я влила ей в рот тот отвар, пока она в бреду лежала. Двойную дозу. Теперь у русской жирухи будет лихорадка и кровавый понос несколько дней. Она будет корчиться, рыгать фонтаном и обсираться под себя, как последняя дворняга. Никто и не заподозрит, ведь она простыла и больна! Врач? Врача мы должны вызвать, а я забуду. Неспециально, конечно, но забуду.
Она хихикает — тихо, но так гадко, что у меня в ушах звенит.
— Да… именно так. Я же для тебя стараюсь, подруга… Не переживай так, Салтуш, Магомед не заподозрит и никто ей помощи не окажет. В этом доме её все ненавидят и только будут рады, когда она сдохнет, как псина! И ты станешь единственной женой Магомеда! Всё, как и планировала. Кстати, ты мне должна. Всё, как и договаривались, ага…
Мир вокруг краснеет.
Всё внутри меня взрывается яростью — такой чистой, горячей и беспощадной, что я перестаю дышать.
Руки сжимаются в кулаки. Желваки ходят на скулах. Это моя двоюродная сестра.
Та самая Алия, которую я вытащил с того света, когда она болела. Которую я любил как младшую, как родную.
Она пыталась отравить мою жену.
Из-за ревности. Из-за Салтанат.
Я не думаю. Я просто действую.
Разбегаюсь и с размаху бью ногой в дверь. Дверь с треском вылетает из петель и падает внутрь комнаты.
Алия полулежит на софе и курит кальян: дым стоит в комнате.
Сладковатый, с запахом травки.
— Ты, сука!
Алия вздрагивает, телефон выскальзывает из рук. Она оборачивается, глаза расширяются от ужаса.
— Магомед… брат… я… — начинает она дрожащим голосом.
Я вхожу в комнату.
Каждый шаг впечатываю.
Голос — низкий, рычащий, полный ярости, которую я больше не сдерживаю:
— Ты. Отравила. Мою. Жену.
Каждое слово падает как удар топора.
Алия отступает назад, прижимаясь к стене.
— Ты всё не так понял!
— Заткнись! — ору я так, что стены дрожат. — Я слышал каждое слово! «Лихорадка!» «Кровавый понос», «жируха обосрётся», «никто не заподозрит»! Ты хотела убить её медленно и подло! Пока меня нет дома… А они, другие. В сговоре! Просто закрывают глаза!
Я делаю шаг ближе. Кулаки дрожат. Внутри меня буря — ярость, боль предательства, вина за Стешу.
— Я спас тебя когда-то. Вытащил из болезни. А ты… ты предала меня. Предала кровь.
Никогда не бил женщин, но ей отвесил по щеке.
Алия начинает плакать, но я уже не вижу в ней любимую сестрёнку.
Только змею.
— С этой минуты ты больше не моя сестра. Убирайся из моего дома. Позорница! Сейчас же. В чём есть уходи, я запрещаю тебе брать хоть что-то!
Мой голос гремит, как гром.
Тётушки прибежали на крики, столпились в коридоре.
— А вам я запрещаю ей помогать. Та, кто поможет, отправится следом за ней! И передай Салтанат — помолвка разорвана. Я не возьму женщину, ради которой моя собственная кровь пыталась отравить мою жену. Не возьму паскуду, которая покупала моё внимание дорогими подарками и готовила убийство. Аллах свидетель, я разрываю помолвку.