You
XVII
В зените собственной орбиты колесо обозрения замирает. Неподвижный, прохладный сумеречный воздух (на одном кусте роз бурное цветение, другой почти исчах). В небе вырисовывается маленький самолёт-одиночка, движущийся в направленье луны. Голубая сойка на проводах кемарит. Вдалеке кто-то роняет тарелку, но та не бьётся — слышно, как она волчком нарезает круги. Ну, пересмешнички, заводи моторы.
Глубока и глотка в хороводах маек. Что чинится-то. Ночь — ни облачка, но и ни звезды, считай. Я, сквозь стоящий нараспашку соседский дом, в потрясении от последствий четырёхлетнего запустения. Слова, было и вставленные, в итоге сняты. Моя рука у тебя на спинке.
COBRA, COLA. В которой я захожу в крупнейший книжный магазин на Западе США, настроившись основательно закупиться, и ухожу с пустыми руками. Женщина у парковки благотворительного секонда «Гудвилл» умоляет посетителей пожертвовать лучше всё ненужное сразу ей — заполучив желаемое, она мгновенно превращает гору бесплатного хлама в стихийную дворовую распродажу (среди этих завалов, часть которых едва поддаётся опознанию, я натыкаюсь взглядом на старинные детские ходунки). Мой вечер библиофила в «Моузе».
Да й хер бы с ней, с дискеткой сей. Старея, как мужчины, так и женщины переживают перемены черт лица, даже его костной структуры (зубы её чернеют, глаза стали впалые, знай пашет себе из года в год всё в той же поганой конторе, даром что хорохорится). На вопрос: «А что, у тебя небось весь дом книгами заставлен?» — «Не заставлен, — говорю, — завален».
Проснулся от пения птиц. Котлеты из лосося с таро и на гарнир молодая картошечка на слое рукколы. Чем изнурённость отличается от сонливости. На старом тёмно-фиолетовом книжном шкафу до сих пор не выцвела первоначальная наклейка «Impeach Nixon». Как думаешь, будут на Восточном побережье свежие артишоки? В моём воображении Элиот падает с моста, вращаясь винтом всю дорогу в замедленной съёмке, пока наконец не уходит под воду.
Спалиться. Помимо основной своей деятельности гос-адвокат занимается наведением телепатических контактов с животными — работает на дому в наушниках: «Специализируюсь на покойных питомцах». Последняя возможность закупиться книгами.
С изобразительной точки зрения мишка с мышкой — парочка презанятнейшая. Розовое, практически прозрачное мясо лососёвого филе, горячие, но не размякшие брокколи, под ними белесоватый слой кускуса. Есть, сэр, есть, сэр, полных три мешка.
XVIII
Бобу и Фрэнси
P=H=I=L=A=D=E=L=P=H=I=A. Под кизиловым деревом шмыгает, игривая, как белка, крупная серая крыса, поперёк себя шире. Пол деревянный, старый, в темноте без скрипа не пройдёшь. Пёс оприходовал кота. На весну — старая веранда, районная ворона.
Три старика играют в гольф под дождём. Кто такая чечётка? Дорога, столько лет прошло, а до сих пор булыжником выложена — не иначе чтоб снижать скорость проезжающих автомобилей. Благодаря Полу Гуверу моё творчество можно найти в книжном киоске любого торгового комплекса Америки. До Пенсильванского университета Паунду было рукой подать, если сесть на поезд Основной линии. Парковка бизнес-центра в воскресный день: с полдесятка машин, припаркованных у приземистой кирпичной шестиэтажки.
По ту сторону густо налепленных улочек городка, где добрая половина центральной улицы заколочена досками там, где она расступается, окружая единственный возвышающийся над остальными строениями шпиль — местную церквушку, — дорога быстро переходит в просёлочную (чуть подальше к самому краю поля для гольфа лепятся резиденции категории люкс, подделывающиеся под старинные замки). Два одинаковых клуба пара чуть ли не вечно курятся над Лимериком. Представление о подвале как о помещении «с полной отделкой».
Суппозиторий, понятый как термин риторики. Раннее утро, в мужском туалете на четвёртом этаже в писсуар падает дешёвая шариковая ручка — бог знает, как так вышло, — извлечься ей оттуда не суждено, суждено стать мишенью, перекатываться туда-сюда по воле струй мочи, толкаться против часовой вокруг белеющего — бог знает из чего их делают — бруска освежителя. Возвращаясь под дождём от старого кирпичного банка к машине, я вдруг понимаю, что забыл оплатить парковку, прошмыгнул мимо паркомата, торопясь, чтобы не промокнуть, только чудом каким-то избежав в итоге штрафа — небольшой подарок судьбы. Глаза Р. Б. Китая.
Грунтовые дороги в зарослях кизила. Эмуляция терминала. Анатомически точная тряпичная кукла. Небо безоблачное б, если не электростанция. Старый городок посреди этой всей застройки. Скейт свой держит, как учебник. Повсюду розовые лепестки.
Сидящего в позе лотоса дзадзенца хватает удар, он валится лицом вперёд, задыхаясь в мягкой пене пустой подушки для медитации. Кошка всю ночь под дождём у двери прокуковала. По пейджеру в каждом кармане. Электричка.
Живущий по поговоркам умрёт по шаблону. Сон, в котором я, возможно, узнаю подрывника. Сон в цвете. Представление о дороге как о «заставе».
XIX
Мгновение, в которое до меня доходит, что я забыл надеть очки. Старый каменный дом. Голубой полиэтилен, в который упаковывают выпуск New York Times. Воздействие красного вина на белую шерсть собаки. Восход.
Стихотворение, постепенное, как погода. Гостиничный арт (размытый псевдо-Гофман, пастельно-филигранный ретро-Ротко). То, что Трентон производит, весь мир себе увозит. То, что знал Никсон тогда, когда он это знал.
Первая навязчивая пташка, предрассветная, внезапно замолкает. Кондиционер работает без перерыва (незаметно — но ни на миг не утихая). В лампочках еле слышно потрескивает пробегающий по ним ток. Мотивация: в гостиничном конференц-зале мужчина бросает футбольный мяч торговым агентам.
Всё так плывёт, что и не представить себе в уме хорошенько. Как река нарезает город на части (заплутал в ночи, пытаясь как-то перебраться). Псина сигает было за палочкой — балет у неё такой, — но, потеряв интерес, удаляется восвояси, газон поразнюхать. История как простая функция любопытства.
О запретном трёхлетний сын мой говорит: «Печаль». Лёд невозможно отличить от осколков разбитого стекла. Оглавление, в которое меня не включили. Комната, в которой паричков-нашлёпок больше, чем бород. Огненный шквал проносится по экрану справа налево: нам остаётся представлять себе судьбу мужчин, женщин и детей, оставшихся там внутри. Иду по миру, который ты себе и не представляешь, давно уже его покинув.
Сон о недвижимости. Томаты Амато. Солнце посте пенно проступает сквозь лес. (Сын постепенно ступает сквозь лес.) Настоящее стало копией не столько точной сколько не поддающейся редактуре. Лодка стремительно топится в тексте. Постарайся запечатлеть очертания и след от своих скул в словах.
С самолёта расходящиеся лучи торгового центра (этот, принстонский, буквой Т стоит) не отличить от какой-нибудь таким же веером стоящей исправительно-трудовой колонии, если бы не громадная парковка. Если бы не. Когда на гостиничном компе летит управляющий системой безопасности жёсткий диск, в здании наглухо захлопываются все противопожарные двери, закрыться каждой из которых не давал магнит с электронным управлением. К кардинальчикам предстоит привыкать. Тёмные тона в палитре «Секретных материалов».
XX
В трактире, откуда тори планировали своё нападение на Филадельфию, до сих пор подают роскошные медальоны из телятины под слоем крабового мяса со шпинатом и голландским соусом. Кардинальчики на берёзе повислой. Метроном старинных заводных часов на каминной полке. Твоё тело под этой новой лёгкой ночной блузкой — и моя рука под нею.
Застеклённая веранда, переоборудованная под язык. Каждый встречный так и норовит поведать мне собственные «приключения в Калифорнии». Ресторан на первом этаже старого муниципального здания: свои пожитки все работники складируют в тюрьме в подвальном помещении. Эльфоподобная дамочка — этакая фарфоровая статуэтка супруги Санта-Клауса — предостерегает нас от посещения «цветных» районов (на дворе 1995 год). Кошка останавливается смерить меня взглядом, затем отворачивается и плавно удаляется по своим делам.