You

Эта установка выразилась, среди прочего, в предпочтении такой поэзии, которая понимает себя скорее как документ мысли, чем как «хорошо вылепленная ваза» [14]. Из всех деталей манифеста Чарльза Олсона 1950 года «Проективный стих» для меня всегда наиболее внятной была то, что, если верить Олсону, впервые ему в голову «вбил» романист Эдвард Дальберг, а именно что «ОДНО ВОСПРИЯТИЕ ДОЛЖНО НЕМЕДЛЕННО И НЕПОСРЕДСТВЕННО ВЕСТИ К СЛЕДУЮЩЕМУ ВОСПРИЯТИЮ» (заглавными — таку Олсона, деликатностью он не особо отличался), — по крайней мере, толку в этой максиме было куда больше, чем в олсоновском стремлении подвести на соплях держащуюся лингвистическую базу под персональную теорию строки, которую из этого эссе на протяжении первых трёх десятилетий с момента его появления в журнале «Poetry New York» молодые поэты заимствовали куда чаще [15]. По мне, так если проследовать за мыслью Олсона, то она может с большим толком (и более прямым путём) привести к «новому предложению», чем к заходящемуся в астме шёпоту, который раздаётся со сцены ролевой лирики в «Стихотворениях Максима» у самого Олсона [16]. В том смысле, что мысль Олсона лично меня подводит к поэзии, отмечающей и замечающей все возможные формы присутствия: ускользающий миг, мгновенье ока, да что там — мушки, внутри глазного яблока плывущие, актуальны не менее, чем госпожа свобода, ведущая вооружённых крестьян через баррикады на ближайшем горизонте, или Олимпия, откидывающаяся назад, чтоб обнажить грядущие утехи. В связи с этим во многих моих сочинениях изначально задаётся конкретный отрезок времени для работы, от поездки на метро в тексте «BART» и до таких годичной протяжённости проектов, как «Рай» («Paradise»), «Небо» («Skies») и «Джоунс» («Jones»), вошедших в мою поэму «Алфавит» («The Alphabet»). «You» составила двадцать пятую часть этого произведения, и довольно переломную притом, по крайней мере в рамках моей собственной биографии.
  
Летопись одного года, тысяча девятьсот девяносто пятого, писавшаяся по абзацу в день, по параграфу в неделю, «You» начиналась без малейшего представления о том, что за этот срок мне предстояло проделать путь в 4640 километров на восток, переехав из университетского городка Беркли на Западном побережье США, где у меня был свой коттеджик всего в восьми кварталах — в полутора километрах — от того дома, где я вырос, в искусственные леса Паоли, штат Пенсильвания, в двух административных округах к западу от Филадельфии.
Среди всех ста девяноста шести наций, признаваемых ООН, стран, где можно было бы переехать на такое расстояние и остаться в том же «месте», как бы мы к конкретному государству ни относились, наберётся от силы пять. Представьте себе, что вы переезжаете из Афин в Амстердам и можете рассчитывать, что на новом месте будут говорить на одном с вами — на «том же» языке, что там вас ждут похожие обычаи, еда, система образования, правовые и административные структуры и так далее. Конечно, в Соединённых Штатах так по большому счёту тоже не выходит, однако наличие американского английского в качестве исходной предпосылки и некое туманное ощущение общей на всех истории, от которого какого-нибудь альтюссерианца просто в краску бросило бы, настолько неприкрыта идеологическая природа этого конструкта, — всё это обеспечивает такую мобильность населения, которая как служит целям — не ждали, да? — капитала, так и обслуживает желания индивидов, хотя б постольку-поскольку.
Сама событийная канва особой замысловатостью не отличалась. На протяжении эдак пяти предшествующих лет в мои обязанности входило маркетинговое обслуживание корпорации под названием ComputerLand, которая тогда уже занималась перепродажей персональных компьютеров, а начинала в своё время с предоставления франшиз под розничные точки, занятые тем же самым. Поскольку в поэтическом сообществе у меня сложилась репутация человека, умеющего «легко поладить с людьми непростыми» (каковых в поэтическом мире водилось, да и водится, мягко говоря немало), отдел маркетинга распределил меня в команду службы поддержки, чей старший вице-президент, весивший без малого 180 килограммов, наводил на маркетинговое начальство ужас своей наклонностью к управлению по методу рявканья. Как только до него дошло, что в службе поддержки я заинтересован не меньше его, отношения у нас стали складываться прекрасные, и вместе мы подняли годовой доход компании от службы поддержки с тридцати миллионов долларов до трёхсот менее чем за два года. В этот момент наша организация предприняла попытку мудрёной и не шибко продуманной реорганизации, скупив франшизы на таких крупных рынках, как Сан-Франциско, Лос-Анджелес и Нью-Йорк, и ликвидировав как филиалы в агломерациях поскромнее, так и своё официальное наименование. Оказавшись в ситуации, когда общая прибыль была урезана вдвое и ребрендинг для компании пришлось производить с нуля, организация службы поддержки вновь нарас тила свои доходы до трехсот миллионов долларов ещё за два года, и все, кто внёс свой вклад в наш успех, стали своего рода знаменитостью в этой сегменте компьютерной индустрии. В один прекрасный день мне поступил звонок от одного из менеджеров внутри компании IBM, намеревавшейся включиться в конкуренцию за данный сегмент рынка, и меня спросили, во сколько их конгломерату обойдётся желание убедить меня переехать в Филадельфию и поступить к ним на работу. Всего через два с половиной месяца я уже переехал из района, где проживал тогда уже сорок пять лет, в место, куда раньше наведывался считаные разы по оказиям.
Лично для меня «You» представляет собой большую сплошную поверхность, в которой сквозит, но и под которой скрывается огромный рубец личного толка. Он проходит ровно по слову Ф=И=Л=А=Д=Е=Л=Ь=Ф=И=Я. Что знаменательно, ведь и сам текст этот вошёл в двадцать пятый раздел «Алфавита» — поэмы более протяжённой, которую я начал ещё в 1979-м, а закончил только в 2004 году. «Алфавит», в свою очередь, является третьей частью более крупного труда всей моей жизни, называющегося «Кетчак» («Ketjak»), первые две порции которого составили «Век хижин» («The Age of Huts») и «Тьянтинг» («Tjanting»), четвёртая же — поэма, которую я сочиняю последнее время, — носит название «Вселенная» («Universe»). Каждый из этих текстов соотносится с последующими примерно так же, как одна матрёшка — с идущей следом матрёшкой покрупнее.
При сохранении нынешних темпов работы я завершу «Вселенную» где-то в районе 2365 года, если, конечно, доживу до тех пор. Лично мне эта метода видится самым уместным способом подступаться к мыслям о завершении поэмы, которая вся собой представляет процесс — то есть вся подтверждает и устыжается. 
  
Об авторе
 
Рон Силлиман (р. 1946) — ведущий представитель «языкового» движения в новейшей поэзии гита Автор более полусотни поэтических книг, включая «Tjanting» (1981), «The Age of Huts (compleat)» (1986, 2007) и «The Alphabet» (2008). Участник десятитомной коллективной автобиографии «языковых» поэтов Сан-Франциско «The Grand Piano» (2007) и травелога «Leningrad» (1991), написанного в соавторстве с Лин Хеджинян, Барреттом Уоттеном и Майклом Дэвидсоном и посвящённого их визиту в СССР в 1989 году. Его сборник эссе «The New Sentence» (1987) стал одним из главных литературных манифестов американского постмодерна. В 2004 году издал «Under Albany» — экспериментальный мемуар, построенный как подробный комментарий к каждому из ста предложений поэмы 1981 года «Albany». Творчество Силлимана отмечено рядом премий, симпозиумов и критических статей и переведено на несколько языков. В последние годы работает над поэмой «Universe», в которую войдёт 360 книг и на завершение которой у него должно уйти ещё три столетия.
    
О переводчике
 
Иван Соколов — поэт, переводчик и критик из Санкт-Петербурга, в последнее время живущий в Беркли, США. Автор пяти книг стихов, финалист премии Аркадия Дра-гомощенко (2016). На русском публиковал переводы из Джерарда Мэнли Хопкинса, Гертруды Стайн, Джона Эшбери и авторов, входящих в орбиту «языковой» поэзии США (Майкл Палмер, Норма Коул, Лин Хеджинян, Чарльз Бернстин и пр.). Участник антологии «От „Чёрной горы" до „Языкового" письма» (2022). Переводил поэзию Пауля Целана и издал международный фестшрифт к столетию поэта в журнале «ГРЁЗА» (2020).