Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

За столом — широкоплечий казак лет под шестьдесят в добротной черкеске с серебряными газырями. Я сразу признал в нем атамана Клевцова.
Напротив него, почти нависая над столом, стоял Яков. Он обернулся на скрип, увидел меня — и у него реально отвисла челюсть.
— Гришка… — выдохнул он.
На секунду я даже испугался, что он сейчас перекрестится и рухнет. Но Яков очухался: в два шага оказался рядом, схватил меня за плечи.
  
— Живой! — он тряхнул меня и резко притянул к себе. — Шельмец ты… казачонок, чтоб тебя! Я уж думал, по тебе панихиду служить будем.
— Потише, Яков, — поморщился я, когда он попал как раз по ушибленному месту. — Голова и так гудит.
Атаман поднялся из-за стола, разглядывая меня прищуром.
— Это и есть твой герой? — проговорил он, подходя ближе. — Ну, проходи, Григорий.
Яков не отпустил — почти силком усадил меня на ближайший стул.
— Садись, щас чай попьем, — пробурчал он, все еще до конца не веря.
Атаман кивнул писарю. Тот метнулся к самовару, засуетился со стаканами.
Через минуту передо мной уже стояла чашка с чаем и тарелка с баранками. Горячий пар приятно обжег лицо.
— Пей, — коротко сказал атаман. — А потом расскажешь про свои приключения.
— Сначала я, с позволения, спрошу, — ответил я, отпив пару глотков. — Что с Афанасьевым? И где Степан?
В комнате повисла короткая пауза.
— Степан… — первым ответил Яков. — Степан с казачьим разъездом ушел. Показать место нападения. Часа два как уехали. Ну и Трофима должны привезти, — опустил он глаза.
— А штабс-капитан? — я посмотрел уже на атамана.
Тот кивнул, словно подтверждая, что вопрос по адресу.
— Ваш штабс-капитан, — он выделил это слово, — в Георгиевске, в лазарете. Живой, но ранен шибко. Фельдшер говорит, что выкарабкается.
У меня из будто камень с души свалился.
— Мы добирались до Георгиевска почти сутки, — вставил Яков. — Вырвались из окружения с одной лошадью. На руках Андрей Павлович, весь огненный припас вышел. Запасы остались в сумах переметных, а лошадки наши — тю-тю. Степан рвался было с шашкой наголо за тобой броситься, но я понял, что так только все поляжем. Прости, Григорий, — Яков вновь опустил голову, винясь.
— Полно тебе, Яков Михайлович, извиняться, — сказал я. — Верно ты все сделал. Слава Богу, — я перекрестился, обернувшись к красному углу, — что сами выбрались. Я тоже весь извелся, когда очухался, по поводу вас.
— Эх, что уж теперь, — вздохнул пластун. — В общем, везли сначала на лошади Афанасьева, старались не растрясти. А верст через пятнадцать, уже на тракте, на подводу его погрузили. Вот только часа четыре-пять как вернулись. Я сразу сюда, к атаману.
— Так что ты, Григорий, не думай, будто тут про тебя забыли, — добавил атаман. — Но порядок есть порядок. Мы не можем без приказа в имение к графу ломиться.
— Понимаю я все, Федор Лукьянович, — сказал я.
На самом деле понимал и злился одновременно. С точки зрения закона атаман, конечно, прав. Но если бы передо мной такой вопрос стоял… Короче, я бы его даже не поднимал, просто провернул бы все так, чтобы комар носа не подточил.
— Все вызнал, что хотел? — атаман Клевцов посмотрел на меня серьезным взглядом. — А теперь и ты, вьюнош, поведай, какого черта из-за тебя я чуть на штурм усадьбы графа казаков не отправил?
Я на миг задумался: «Стоит ли Федору Лукьяновичу все детали знать…»
  
Глава 3
 
Без права на отдых
 
— Ну как вы, Андрей Павлович?
— Гриша, — хрипло, но с радостью в глазах вымолвил штабс-капитан, — живой, слава Господу!
— Живой, конечно, а что ж мне сделается! Меня эти паразиты не первый, да и не второй раз порешить пытаются, вам-то ли не знать! Вы-то как себя чувствуете?
— Да… — офицер секретной части вздохнул и задумался. — А я в порядке. Жить буду, сказали. Только время нужно. Долго мне еще так валяться, Григорий. Месяц, а то и два, — фельдшер Аристарх Игнатьевич говорит.
— Давай не томи, рассказывай, что там было и как.
Ну я и начал свой насыщенный, но не слишком длинный рассказ. Все активные события, что со мной произошли после боя, по факту уложились в пару часов. По крайней мере те, которые я помню. Так что я быстро уложился с отчетом.
— М-да… — протянул он. — Значит, ушел, уехал в имение, говоришь?
— Угу, свалил, Андрей Павлович. Поговаривают, что в Подмосковье. Здесь он только лето проводит, уже который год. Сейчас семью заранее отправил, да и часть дворни. Будто чуял что-то, паскуда. Так что нам его пока не достать.
— Да, графа нам никто не выдаст без веских доказательств. А слов малолетнего казачонка будет недостаточно, — мало ли, ты его оговорить хочешь. По нападавшим есть какие-то следы?
— Нет, Андрей Павлович. Степан с пластунами, которых атаман Клевцов отправил, носом землю рыли. Но следы оборваны. Эти уроды до ручья ушли. А там дальше вверх по течению куча выходов на каменистый грунт, так что искать их можно до морковного заговенья. И ведь главное — непонятно, кто это был.
— Да, Григорий, больно уж они слаженно действовали. Не могло такого быть, чтобы такой большой отряд в наших краях шалил, а я об этом не знал.
— Может, пришлые какие?
— Может и так, — вздохнул Афанасьев.
— Яков как?
— А что ему сделается, живее всех живых! Он со Степаном повез в Волынскую тело Трофима, — вздохнул я. — Жизнь мне братец спас. В меня же тогда целились, а он выскочил в последнюю секунду и закрыл своим телом.
— И так бывает, Гриша. Жизнь у нас тут на Кавказе неспокойная. Каждый день порой рядом со смертью ходить приходится, а уж тем паче казакам линии. Не вини себя. Трофим настоящим воином был и погиб в бою, товарища защищая.
Я помолчал, глядя на мутное окно. Афанасьев тоже не торопился, дышал тяжело, потом все-таки шевельнул плечом.
— Ладно, — сказал он. — Ты мне лучше скажи, Григорий, что именно атаману Георгиевской изложил. По порядку.
Я криво усмехнулся.
— Про амбар тот самый, где я три месяца назад очнулся.
— Тянет тебя в это стойло, как магнитом, казачонок, — пробормотал он.
— Угу, — подтвердил я.
— Про побег как рассказал? — уточнил Афанасьев.
— Да, что веревку перетер, — ответил я. — Лещинского разоружил, допросил, потом… ну… — я дернул уголком рта, — сам он на свой нож напоролся. В суматохе бывает и не такое.
Афанасьев уставился на меня, потом тяжело вздохнул.
— Напоролся, значит, — протянул он. — Ладно. А то, что Жирновского подстрелил, не стал говорить?
— Нет. Про это промолчал. Ну и Жирновскому меня обвинять не с руки. Он же так сразу признается в том, что нападение на вас — его рук дело. И стрелка ведь никто толком не видел.
— Вот и хорошо. Лишних кривотолков нам не надо. Клевцов трепаться не будет, но сам знаешь, мало ли кому обскажет, а там разойдутся слухи.
— Знаю, поэтому и помалкивал.
Штабс-капитан прикрыл глаза, чуть поморщился.
— Был бы ты взрослым… — тихо сказал он.
Он немного помолчал, потом снова посмотрел на меня.
— Ладно, с этим ясно. Думать надо, что теперь делать будем, — сказал он глухо. — Фельдшер Аристарх Игнатьевич ясно сказал: месяц, а то и два я лежачий. И это если без осложнений.
Он на секунду замолчал, глядя куда-то мимо меня.
— А еще есть у меня очень скверное чувство, — продолжил он, — что, пока я тут лежу, в Ставрополь уйдет бумага, из столицы. Жирновский человек влиятельный, организует. В верхах у него покровители серьезные. Захотят — спишут меня к чертям собачьим со службы по здоровью.
Я дернулся.
— Да какая вам пенсия, Андрей Палыч, — выдохнул я. — На вас еще пахать и пахать.
  
Он глухо рассмеялся, кашлянув.
— Вот и я так думал, — сказал он. — А на деле… Я кто такой? Мелкопоместный дворянин без поместья. От батюшкиного имения в Орловской губернии только запись в архиве осталась. За долги его забрали, старый дом продали, еще когда я в училище пошел. Родни нет. Все, что у меня есть, — мундир да сабля. Всю жизнь, почитай, на службе. По штабам, казармам, этим вот горам… — он устало махнул рукой. — А если снимут, так и… Пенсия малая, чин у меня небольшой, хозяйства нет.