Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

Там, Гриша, у нас склоны, хоть и не больно крутые, но зерновые не посадишь. Ему, значится, и насчитали почитай восемнадцать десятин, — почесал затылок дед. — Это за балкой, ближе к горам. Там лужок под сено есть хороший, да склоны энти. Ты же с ним да матерью каждый год сызмальства ездил, только вот в энтом… — Он замолчал.
Я вскинул бровь.
— И что, батя сам все развел?
  
— А то, — хмыкнул дед. — Там всегда небольшой кусок семье нашей принадлежал, чем слушаешь! И первые яблони, говорю, еще мой батя, Ерофей Григорьевич Прохоров, посадил. А уж Матвей потом довел до ума. Сортов там немного. Есть антоновка, она почитай зимы не боится. Апорт, дык он позднезимний. Ну и с Дагестана Матвей какие-то саженцы привозил, яблочки тоже добрые народились с них.
Вот, Гриша, собирали, возили. Да здесь уже в дело пускали. Что так продаст Матвей, что на пастилу, что на сушку. Хотел было вино делать яблочное, но что-то не вышло.
Он помолчал, перевел взгляд на печь.
— Не помнишь, что у бати не получилось? — уточнил я. — Ну, по-простому расскажи, деда.
В голове уже щелкали шестеренки.
— Не помню, внучек.
Много он там мудрил чего-то. Но вот до ума так и не вышло довести. Ну дык не мудрено, он ведь и на службе был. Да и признаться большой нужды не было. Так более для интересу.
— И где все это добро держали? — спросил я.
— Да что у нас в подполе, а что не влезало — у соседей. У Хомутовых погреб добрый: стены каменные, пол утрамбованный. Там они и моченые яблочки хранят, что в зиму. Матвей все хотел и у нас такой устроить, коли сладится. Да вот! Вишь, Гриша, не вышло.
Я задумчиво провел пальцем по столешнице. Картинка начинала складываться.
— То есть, — медленно произнес я, — если наши сады с яблоками не запускать, они нам каждый год деньги приносить могут?
— А ты как думал? — дед фыркнул. — В станице кто хлебом живет — те рожь да пшеницу сеют. Сдают на мельницу, возят дальше — в Георгиевск, Пятигорск. Кто побогаче — ячмень, овес скотине растят. Коровы, овцы, пастбища. А мы, Прохоровы, больше яблоками занимались. Хотя и по-разному, бывало.
— Получается, — продолжил я, — в станице сейчас два участка с садами большими. Наш и еще Хомутовых?
— Ага, у них еще, — ответил дед, выпуская струйку дыма. — Недалече от нашего, выше по склону, а наш чуть ниже, почти рядом с полями, что к балке уходят. Остальные станичники почитай все хлеб сеют да промыслами разными кормятся. Кто рыбу ловит, кто плотничает. На этом Волынская и держится. Как поработаешь, Гриша, так и полопаешь.
Я невольно представил, что если делать доброе яблочное вино, то можно иметь постоянный доход. А лучше еще перегонять, и что-то навроде своего кавказского кальвадоса сделать. Ну и коли урожай обильный так и на спирт переделывать можно. А тот всегда в цене будет. В прошлой жизни на таком деле многие состояния делали. А тут — готовая база: земля есть, знай не запускай.
— И что у нас с садами в этом году? — спросил я. — Мы же яблоки не собирали.
Дед поморщился.
— Где уж там, — махнул он рукой. — Как налетели все беды сразу, было нам не до яблок. Атаман с кругом решили, чтоб добро не пропадало. Соседи наши, Хомутовы, яблоки с наших склонов заодно и сняли. Им ближе, да и привычные они к этому. Договор простой: собрали — они все переработали, продадут, а с вырученного часть нам отдадут. Зимой управимся с делами — тогда и будем считать с Олегом Тимофеевичем. Кстати, ты пока в Пятигорске был, он ко мне заходил, мы сговаривались с ним на зиму расчет сделать.
— Надо глянуть на угодья, — сказал я. — А то, дедушка, смутно помню.
— Ну так поезжай, коли неймется, — буркнул дед. — Съездишь, глянешь, как оно нынче. Я тебе объясню приметы, по которым поймешь, где наша земля. Там, думаю, бурьян по пояс да яблони неухоженные. По уму надо бы в порядок еще с осени привести, да где уж теперь.
Мы немного помолчали. За окном разгулялся ветер, где-то тявкнула собака. В голове уже вертелись варианты.
Пастила — это одно. Но из яблок и правда можно кое-что более выгодное делать, если с умом подойти. Не скажу, что я великий специалист, но по прошлой жизни кое-что знаю, и придумок на этот счет много. Сосед мой в Вологодской деревне из чего только ни гнал самогон и настаивал на всем, что росло и бегало. Если грамотно развернуться, купцы в очередь стоять будут.
— Дед, — сказал я наконец, — давай завтра поутру я до садов прокачусь. Посмотрю, что там да как. Земля наша — и забрасывать ее негоже.
Старик посмотрел пристально.
— И правильно, — наконец кивнул он. — Казаки с земли испокон веков семьи свои кормили, вот и ты не отставай. Только один не езжай, возьми вон хоть Аслана.
— Хорошо, дедушка.
На самом рассвете мы отправились на разведку. Я оседлал Звездочку, Аслан ехал верхом на Ласточке. Полностью он еще не восстановился, но в седло сел сам, без помощи.
Выехали из станицы и направились по дороге вверх, к холмам. Земля под копытами местами подмерзла, местами хлюпала — поздняя осень, что с нее взять. Ветер с гор был не особо приятный, но ничего не попишешь.
Верст через пять показались знакомые складки местности. Балка, о которой говорил дед, расходилась в стороны, а над ней по склонам тянулись ровные ряды яблонь — местами облезлых, местами упрямо цепляющихся за каменистую землю.
Поглядел на эту картину, и в голове сразу стали возникать идеи по террасированию склонов. Но это не к спеху, да и есть ли в этом смысл пока тоже не ясно. Надо на урожаи вживую глянуть, а потом уж решать что с этим хозяйством делать.
Я придержал Звездочку, оглядел склон. Да, работы тут предстояло немало.
— Ну что, Аслан, — усмехнулся я. — Вот оно, наше богатство. Надо только по уму распорядиться.
Он тоже смотрел на сады, щурясь.
— Если землю любить, она отплатит щедро, — тихо сказал джигит. — У нас в ауле старый мулла так говорил.
Я кивнул. С этим спорить трудно.
Впереди ждал подъем по склону, прикидки по земле и долгий разговор с самим собой насчет того, во что я опять собираюсь влезть. Для начала нужно было просто пройтись меж деревьев и увидеть все своими глазами.
Мы с Асланом двинулись вверх, меж яблонь. Под ногами часто попадались камни, которые скатывались в балку. Яблони цеплялась за рукава. На некоторых еще висели засохшие плоды, уже сморщенные. Сразу видно — некому было руки приложить.
— Не шибко радостно смотрится, — выдохнул Аслан, переводя дух. Затем присел, раскопал почву в одном месте. — Но земля хорошая для яблочек, Гриша.
Вставая, он поскользнулся на осыпи, ухватился за ветку, аж надломив ее. Я дернул его за плечо, придержал.
— Осторожнее, джигит, — сказал я.
Мы поднялись еще шагов на двадцать. Здесь бурьян был выше колена, стебли сухие, ломкие. Меж кустами тянулись узкие звериные тропки. Я присел, посмотрел внимательнее. Там, где трава сильно примята, на сырой земле отпечатались следы.
— Смотри, — позвал я тихо. — Видишь?
Аслан нагнулся, опираясь рукой о колено. Дышал он все равно тяжеловато — после ранения организм прежнюю форму не вернул.
— Медведь? — спросил он, хмурясь.
— Похоже на то, — кивнул я. — Лапа широкая, когти вытянуты. И след свежий. Вчера, может, ночью.
Он поднялся, огляделся. Склон над нами был порезан неглубокими ложками, заросшими кустарником. Выше торчали редкие камни — удобные, чтобы оттуда смотреть вниз.
«Тут шатун может быть, — подсказала память из прошлой жизни. — Или просто припозднившийся мишка».
— Держи ухо востро, — сказал я. — На людей зверь зимой просто так не охотится, но чем черт не шутит.
  
Мы прошли дальше. Земля под ногами стала мягче, там, видимо, вода дольше стоит после дождей. Слева из балочной трещины потянуло холодком.
Где-то вверху коротко крикнул Хан. Пронесся над головой и пошел на второй круг.
Я машинально вскинул голову, но сокола уже не увидел — только серое небо да тонкие ветки.
— Что это он? — спросил Аслан.