Казачонок 1860. Том 2 (СИ)
Из сумы на седле я вытащил тряпицу, что держал под огнивом. Пара резких ударов кремнем — искры посыпались, одна зацепилась за трут. Тот вспыхнул, задымил, схватил тонкие ветки.
— Есть, — выдохнул я.
Через минуту уже потрескивал маленький костер. Дым повалил прямо в лицо, но я только отмахнулся. Терпкий, с привкусом сырой коры. Нос защипало, зато от огня сразу стало как-то теплее.
— Подсаживайтесь, — кивнул я детям. — Сначала спинами к огню, потом повернетесь. И одеяла подберите, не подожгите.
Они послушно подползли ближе, прижимаясь друг к другу. Я подкинул еще хвороста, потом веток потолще. Усадил детей плотнее, развернул спинами к ветру, укрыл одеялом.
Потом махнул рукой Савелию:
— Тащи Ваню сюда.
Мы все расселись возле костра, от огня становилось теплее. По крайней мере, опасность болезни для детей я уменьшил, как мог, а дальше все будет зависеть от их организмов и иммунитета. Даст бог, без беды обойдется.
Все напились горячего чаю и стали оживать. Я велел Савелию оставаться с детьми, а сам сходил за его лошадьми. Одна и сама подбиралась к нам, вторую станичник привязал к кусту. Я подвел животных ближе к костру — им тоже нужно было согреться.
Савелий сидел на корточках, прижимая Ваню к себе. У того лицо порозовело, дыхание стало глубже. Батя силком влил в него несколько глотков чаю.
— Ну что, дышит? — я присел рядом.
— Дышит, — Савелий кивнул, и глаза у него блеснули. — Григорий… как тебя по батюшке-то?
— Брось дурью маяться, не дорос еще, — усмехнулся я.
— Настя… Федя… — он оглядел остальных. — Вы как, детки?
— Уже теплее, батюшка… — призналась Настя.
Федя просто кивнул, кутаясь в одеяло.
— Потерпите, — сказал я. — Сейчас еще чайку сделаем — и вовсе добре будет, песни петь станем.
— Спаси Христос… дядь Гриша, — хрипло сказал Федя.
— Во славу Божию, Федя. Только в следующий раз давай без купаний, ладно?
Небо в этот день было серым и низким. И на этом фоне мелькнула знакомая точка. Я поднял голову. Хан шел над рекой, нервно нарезая круги. То поднимался выше, то проваливался почти до самой воды.
— Наш пострел везде поспел, — пробормотал я. — Разведчик, называется.
Сокол, наконец, резко взял к нам. Пара взмахов — и он уже тормозит над костром, ловя теплые струи воздуха. Хан сел прямо у моих ног.
Щелкнул клювом, глядя мне в глаза, и коротко, сердито крикнул.
— Сам ты дурень, — вздохнул я. — Видишь, живы все. Просто еще не до конца высохли.
Настя уставилась на сокола, забыв даже про кружку в руках.
— Это твой, дядь Гриша?
— Мой друг, — поправил я. — Хан его звать.
Я поймал себя на мысли, что уже давно не считаю его просто птицей, а настоящим другом. Сокол смотрел на детей так, будто тоже пересчитывал их по головам, проверяя, все ли на берег выбрались.
— Не укусит? — осторожно спросил Федя.
— Если будешь слушаться старших — не укусит, — серьезно сказал я. — А вот если нет…
Федя поспешно прижал кружку двумя руками и сделал глоток. Дети тихо захихикали. Хан, будто понимая, демонстративно отвернулся к реке и снова начал поводить головой, проверяя, не остался ли кто в воде.
— Ладно, Хан, — сказал я ему. — Будешь за старшего на охране. Гляди, чтобы на нас какие тати не вышли случаем. Нам сейчас еще этого не хватало.
Он дернул крыльями, видимо, соглашаясь. Я достал пару кусков мяса, и сокол начал с ними расправляться, не отходя далеко от костра, после чего взмыл в небо.
В голове вдруг всплыл вопрос, о котором я раньше как-то не задумывался: «А вдруг Хан улетит на зиму на юг? В таком случае останусь без разведчика. Сапсаны, вроде как, перелетают зимовать в более теплые края. Вопрос, как у него с этим будет остается пока открытым».
Я подкинул еще веток в костер, уселся рядом с детьми и Савелием, протянул руки к огню. Жар приятно обжег кожу.
Минут через тридцать у костра все более-менее согрелись. Дети перестали трястись, щеки у всех порозовели. Я допил свой чай, поднялся и потянулся.
— Ладно, отдых закончен, — сказал я. — Надо вас в дорогу собирать.
Савелий поднял голову. Вид у него был измученный, но уже осмысленный, не такой как поначалу.
— Прав, Григорий, ехать пора до дому.
— Только без геройства. Телегу бросаем.
Он дернулся — жалко, видать, станичнику добра было.
— Так там же пожитки…
— Бога благодари, Савелий, что дети живы и, надеюсь, не заболеют. Такое переохлаждение — не шутки. Грудную горячку вмиг подхватить можно. А после нее, думаю, и сам ведаешь, что бывает, — я кивнул на детей. — Остальное подождет. До станицы доберешься, казаков соберешь — и вытащите телегу уже завтра поутру.
Савелий сжал губы, но спорить не стал.
Я отошел к Звездочке, на ходу прикидывая, что еще могу дать им в дорогу, чтобы дети по пути не померзли. Не так уж и много до станицы ехать, но ветер мерзкий, холодный, с гор дует. Одеяла, что у них, пусть забирают. У меня в сундуке еще одно старое, которое я у Семеныча в усадьбе Жирновского прихватил. Его на тряпки оставлял, но сейчас и оно сойдет.
* * *Мы вместе с Савелием стали рассаживать детей. Настю и Федю посадили на одну лошадку, замотав поплотнее одеялом.
— Настя, — сказал я. — Федя впереди тебя поедет, держи его, да и за гриву сама держись. До станицы доберетесь.
— Держись крепче, богатырь, — сказал я Феде. — Приключения ваши еще не кончились.
Тот даже попытался ухмыльнуться. На вторую лошадь сел Савелий. Я помог ему поднять Ваню. Слабость у парня была после купания в ледяной воде, вот батя его и будет держать, чтобы не сверзился по дороге.
Я налил в две кружки остатки чая из чайника и дал им напиться горяченького на дорожку.
— Все, — я выпрямился. — Трогай, Савелий.
Савелий вздохнул, посмотрел на меня:
— Спаси Христос, Григорий… — он неторопливо перекрестился. — Ты уж как вернешься в станицу из Пятигорска, про нас не забывай. В гости ждать станем.
Я на секунду замер.
— Добре, Савелий, — хмыкнул я. — Даст Бог, скоро возвернусь.
Он впервые за все это время чуть улыбнулся.
— Езжай потихоньку. Как подъедете к дому — сразу всех в тепло. В печку дров побольше, растирания, горячее питье. Понял?
— Понял, — серьезно ответил Савелий. — Благодарствую.
— Савелий! — остановил я его. — Подумал тут, лучше езжай на наш двор. Проси деда Игната Ерофеевича, чтобы баню затопил. Только не шибко горячо. Надо, чтобы дети равномерно прогрелись. Объясни, что случилось, — он сразу поймет, что надо. Должно помочь.
— Благодарствую, Гриша, — ответил казак, поклонился и тронул в сторону станицы.
Настя обернулась в седле и помахала мне рукой. Федя тоже махнул, но осторожно, будто боялся отпустить одеяло и свалиться. Ваня только голову приподнял и коротко кивнул — и этого было достаточно.
Когда их фигуры скрылись за поворотом, я вернулся к костру. Раскидал угли, оставшийся хворост сложил в стороне — вдруг еще кому службу сослужит.
Звездочка и Ласточка стояли чуть поодаль, терпеливо меня дожидаясь. Я быстро оседлал Ласточку, проверил подпругу.
— Ну что, девка, — похлопал я лошадку по шее. — Пошли на Пятигорск. Там нас, похоже, тоже дел невпроворот ждет.
Она фыркнула и дернула ухом. Я оглянулся на реку. Там, где мы недавно барахтались, теперь было тихо, казалось, что и течение стало не таким бурным. Потерял я, конечно, часа три, не меньше. Но это сущая ерунда по сравнению со спасенными детьми.
— А время наверстаем, — пробормотал я и перевел коней на рысь.
К вечеру совсем погода испортилась. Моросил мелкий противный дождь, который настроения в пути не добавлял. Я сверху накинул на себя одеяло, но оно промокло очень быстро.
Сырость и холод пробирали так, будто только что вылез из этой речушки, когда Ваньку вытаскивал на берег.
— Красота, курорты Краснодарского края, твою дивизию, — буркнул я себе под нос. — Кавказ, мечта поэта.