Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

Выходило не особенно весело. Макар про Волка толком ничего сказать не смог: ни где живет, ни откуда взялся. Видно, по части конспирации нам достался опытный товарищ. А раскручивать это дело так или иначе придется. Вопрос только — кто этим займется. Вряд ли на нас все повесят. Скорее свяжутся со штабом и передадут данные дальше.
Возможно все прояснится, когда узнаем, чем закончилась эпопея с захватом Лапидуса у атамана Клюева.
  
А пока наши лошади тянулись в сторону Пятигорска. Было две подводы, на которых сидели связанные варнаки и лежала часть наворованного. Все вывезти мы бы никак не смогли, поэтому хорунжий Щеголь оставил на хуторе троих казаков из Горячеводской. Махнул рукой: мол, пусть Клюев решает, как быть — его это земля.
Я же все прикидывал, как теперь подступаться к Волку. И в этот момент мне на плечо тихо опустился Хан. Птица чуть тронула клювом ухо, будто спрашивая: «Ну что, живой?»
Когда вся та кутерьма началась, он несколько раз пытался со мной связаться. Я и в подземелье ощущал сапсана— где-то там, наверху, кружил, нервничал, искал меня. Но тащить пернатого в ту дыру я даже не думал.
— Жрать хочешь? — повернулся я к Хану с улыбкой.
Он, будто подтверждая или насмехаясь, — еще не все реакции сокола я понимал, — легонько клюнул меня прямо в нос.
— Эй, курица, ты чего! — заржал я, доставая из кармана кусок мяса граммов на двести.
Хотя, конечно, на самом деле — из сундука. Хан мигом увидел харчи, вцепился в них когтями, махнул крыльями — и след сапсана простыл. Видать, на ходу, да еще и на лошади трапезничать этот аристократ был не намерен.
Я отвлекся на Хана и не заметил, как со мной поравнялся хорунжий Щеголь.
— Что, Григорий, улетел твой сокол?
— Да, Данила Сидорович. Трапезничать отправился.
— Скажи-ка ты мне, вьюнош, как сумел одолеть здоровенного детину, коли был связан по рукам и ногам? Варнаки бают, что крепко тебя вязали, — хорунжий смотрел на меня с прищуром, будто на допросе.
А я стал споро соображать, как выпутаться из этой ситуации…
  
Глава 11
 
Потерянный след Волк
 
Я посмотрел хорунжему прямо в глаза. Возможно, этот бывалый, закаленный в бою казак думал, что я так просто выложу ему все свои секреты. А то, что они у меня имеются, Данила Сидорович уже понял. Но я из тех, на кого, где сядешь, там и слезешь.
Наши взгляды встретились. Еще какое-то время он сверлил меня, потом хмыкнул и натянул улыбку.
— Неужто, Данила Сидорович, вы меня в чем подозреваете? Может, в том, что я в эту яму по собственному желанию прыгнул? — я на миг задумался. — Так если разобраться, так оно и вышло. Я на рычаг даванул — вход этот чертов погреб и открылся. Ну я и рванул туда. А там меня друзья-варнаки встретили. Кто-то на радостях по голове приголубил. До сих пор не знаю, подарком али поленом каким шандарахнули.
— Так что неприветливые оказались друзья, вот это вам скажу точно. Пришлось, как мог, тикать. А еще я понял тогда, что нервы у нашего урядника скоро сдадут, и станичники полезут на штурм. А у варнаков револьверы. Как думаете, сколько бы баб в таком разе вдовами в Волынской осталось? А сирот?
Хорунжий выслушал меня и отвел взгляд. Не по себе ему была такая отповедь. Видно, вовсе не так он представлял разговор с мальцом. А за моей спиной Яков только хрюкнул, услышав мои слова.
— Ты это, Гриша, чего взъерепенился? — сказал Щеголь.
— Да просто обидно, Данила Сидорович. Я там и правда на волосок от смерти был. И коли не случай удачный — так и не перерезал бы веревки. Ну и шашку эти ротозеи оставили неподалеку, а Пахомыч отвернулся на миг. Вот и вышло, как вышло. А вы меня сейчас словно татя в чем-то подозреваете.
— Добре, Гриша, зла не держи. Больно уж удивительно все вышло. Вот и надо было разобраться. Никто тебя, боже упаси, — хорунжий перекрестился, — в дружбе с варнаками обвинять не собирался. Это уж ты сам себя накрутил.
— Простите за грубость, Данила Сидорович, погорячился, — выдохнул я.
— Ну и добре. Давай, казачонок Прохоров, расти скорее. Нам такие лихие хлопцы в сотне ой как надобны! — хорунжий хлопнул меня по плечу так, что я еле в седле усидел.
Я хмыкнул и голову более не забивал. Живой, целый, шашку не потерял, хотя вполне мог. И это уже праздник по нынешним временам.
До Пятигорска добрались к полудню. Сначала показались огороды, редкие хаты, потом и сам город потянулся. Дымки над крышами, колокольный звон где-то в стороне, попадались и дома побогаче.
Открылся потрясающий вид на горы вдали. Красиво тут, спору нет. Вот только мне любоваться особо некогда. Глаз сам все время цеплялся за телеги с добром и за связанных варнаков под казачьим конвоем.
У одного физиономия все еще в саже, как у трубочиста. У другого рука на перевязи висит. Наши хлопцы какую смогли первую помощь оказали. А там как пойдет.
— Знатно эти тати пограбили, — проворчал Яков, глянув на хабар в подводах. — Вот, Гриша, какие нелюди встречаются бывает.
Я только кивнул. Перед глазами стоял тот раскрытый мешочек с украшениями, где на одной сережке я приметил мочку уха. Никак из головы не идет, хоть тресни.
Мы в городе задерживаться не стали. Хорунжий махнул рукой, и караван свернул в сторону Горячеводской. Тут рукой подать. Вскоре уже въезжали в станицу. Местные мальчишки сбегались со всех сторон и с любопытством разглядывали нашу процессию.
— Гляди, гляди, как на цыган с медведями любуются, — буркнул кто-то из наших.
У ворот Горячеводской нас уже ждали. Пара местных казаков с ружьями за плечами следили за порядком. Оценили взглядом наших, кивнули хорунжему, на пленников глянули особливо внимательно.
— К атаману Клюеву, — коротко бросил хорунжий. — Дело к нему.
Нас провели во двор правления, который мне был уже знаком. Все сразу зашевелилось. Прикрепленный к нам десяток местных занялся варнаками. Тем предстояло посидеть в холодной и дождаться своей участи.
Мы с Михалычем стали обихаживать лошадей. Ласточка моя умаялась и жадно пила воду из корыта. Я тоже плеснул в лицо холодной — сразу стало легче. Эх, сейчас бы раз — и в натопленную баньку в Волынской.
Хорунжий тем временем уже направился к крыльцу правления. Поправил папаху и исчез за дверью.
— Пошел докладывать, — пояснил кто-то.
Мы остались во дворе. Кто присел на лавку, кто стоя подпирал стену. Разговоры пошли вполголоса: кто сколько варнаков уложил, кто про ранения свои, кто оружие обсуждал заморское. Было какое-то облегчение от хорошо выполненной работы, хотя я понимал, что она еще не закончилась.
— Что, Гришка, погрустнел? Расскажи, хлопец, чего веселого! — обратился ко мне Елисей, казак из местных, что с нами на хутор ездил.
— Веселого, говоришь? Ну слушай, Елисей, — я глотнул воды из фляги и продолжил:
— Встретились как-то на базаре Пятигорска две женщины в годах, вдовушки. Почитай по пятьдесят лет уже каждой стукнуло. Одна татарка, другая — русская.
Когда я начал рассказывать этот бородатый анекдот из прошлой жизни, заметил, как казаки вокруг стали прислушиваться, отвлеклись от своих дел.
— Вот татарка и рассказывает: «У меня, — говорит, — есть друг Галимжан. Он каждую субботу ко мне приходит. Мы с ним вино пьем, кушаем бэлиш, потом ложимся на топчан и поем татарские песни».
А русская ей отвечает: «А у меня есть друг Василий. Приходит ко мне в субботу. Мы с ним пьем самогон, пироги едим. А потом ложимся и еб…мся!»
— Чего⁈ Еб…тесь? — удивляется татарка.
— Ну да! Мы же татарских песен не знаем…
На какое-то время наступила тишина. Елисей захлопнул рот, и я отчетливо услышал стук его зубов, а потом грянул хохот. Да такой заливистый, что казалось, вся Горячеводская его слышала.
  
Мне же откуда-то сзади прилетела затрещина. Не сильная — так, обозначить.
— Малой еще, Гришка! Такие байки травить, да еще со срамными словами! Деду расскажу — вот он выпорет тебя! — ржал Яков.
— Ага! Как с горцами резаться или варнаков щипать — так я в самый раз. А как байки — так еще не дорос! — хохотнул я.