Измена. Подари мне мечту (СИ)

Для сестры на плиту кладу конфетку, шоколадную с белой начинкой, как она любила. Маленькая моя сестрёнка, так навсегда и оставшаяся маленькой. Самый невинно пострадавший на свете человек. Я помню у неё были вьющиеся волосы и круглые синие глаза, она походила на фарфоровую куклу. Была с характером и не вредная, и, если я грустил, будто чувствовала, что мне плохо. Приходила и обнимала своими маленькими ручками. Я, конечно, ворчал и говорил, чтобы не висла на шее, но мне это нравилось. Потому что объятий от мамы в последние месяцы было сложно дождаться, а сестра просто любила этот мир и всех окружающих, как могут любить только малые дети: наивно, открыто, без повода.
  
Открутить бы всё обратно, позволял бы Анжелике висеть на своей шее сколько угодно.
Пытаюсь воззвать к памяти, только к хорошим воспоминаниям, но вместе со светлыми моментами на свет вылезает обида. Я ведь взрослый человек и должен уже перерасти её, но нет… В каждом взрослом живёт недолюбленный ребёнок, и я, видимо, не исключение.
Наконец, я уезжаю… В свою нору… В тёмную комнату, где меня ждут более мрачные воспоминания и бутылка виски, призванная усыпить. Стакан за стаканом, глоток за глотком, я жажду отключиться.
Алкоголь, видимо, со своей миссией не справляется, потому что я резко обнаруживаю себя в доме, который снял для отца.
Так странно, не помню, как ехал сюда. Сам или на такси? Если сам… как я вообще вёл? В пору за голову хвататься. Надеюсь, никого не переехал по дороге и не устроил аварийный ситуаций.
Если на такси, то как вызывал его и мчал сюда, не помню.
Ничего не помню. Несколько часов будто выпали из жизни.
Но ведь я прибыл сюда с определённой целью? Правильно… Мне надо высказать ему… Чтоб пробрало до печёнок. Стереть это всезнающее самодовольное выражение. Старый козёл! Это всё из-за него! Из-за него! Какое право он имеет это отрицать!?
Заношу ногу над ступенькой, когда меня внезапно хватают за руку. Оборачиваюсь недовольно. Матильда, отцовская сиделка, качает головой. На лице жалость… Это меня ей, что ли, жалко? Раздражаюсь, стряхивая её цепкую руку.
– Матвей Осипович, не надо… не стоит. Он плох, вы же знаете.
– А мне плевать, – выдаю ей в лицо.
– Нет, вам не плевать.
– Плевать-плевать, – спорю.
Но Матильда продолжает отрицательно мотать головой.
– Вам это не надо.
Наклоняюсь ниже и твёрдо произношу.
– Если приехал, значит надо, – а затем громче: – Надо!
Надеюсь, старикан проснулся и уже догадывается, что его ждёт. Ну а если забыл, что ж, освежим ему память.
Взбегаю по лестнице и без промедлений рывком открываю дверь в отцовскую спальню. Пациент на кровати выглядит бодрячком, в отличие от меня. Сидит, откинувшись на подушки, читает газету. При моём появлении спокойно поворачивает седую голову в сторону входа, снимает очки со стёклами-капельками. Едва ли что-то выдаёт его волнение, разве что – слегка трясущаяся рука, хотя и это можно принять за возрастной тремор. Дужки очков клацают друг о друга, когда отец, сложив, сжимает их в ладони.
– Матвей, ты пьян, – выдаёт с укоризной.
– Хочешь поставить меня в угол или отходить ремнём? Прости, батя, поезд ушёл. Даже счета не заблокировать, тачку не отобрать. Да и не в том ты состоянии. Зависишь теперь от меня. Вот так.
– А ты, смотрю, упиваешься, долгожданной властью?
– Нет.
Цокнув языком, отрицательно мотаю головой. Даже чересчур энергично. Шаткий мир начинает кружиться, грозясь разлететься к чертям в одну секунду.
– Глаза б мои тебя не видели.
– Ну так не смотри, – всё также спокойно отвечает.
И это его спокойствие оказывает на меня обратный эффект. Я свирепею. Ещё сильнее. Ещё отчаяние. Делаю шаг, другой, подходя ближе к постели.
– Я ожидал, что ты придёшь, – тем временем продолжает отец. – Но в более приличном состоянии.
А я смеюсь: нагло и с вызовом. Мои слова звучат также.
– В приличном? Это как? При галстуке в траурном смокинге? Может, думал, буду страдать у твоей кровати, чтобы предаться совместным воспоминаниям о прошлом? Светлым и чистым, как слёзы ангела?
– Как вариант.
– Как вариант? – повторяю, затем рявкаю во всю мощь. – Как вариант?!
Судя по грохоту на первом этаже, что-то упало. Надеюсь, не Матильда в обморок.
– Как вариант, тебе бы стоило покаяться! Из-за тебя они на кладбище!
– Не надо вешать её вину на меня. Я не пихал наркотики в её организм и не подкладывал её под этого маргинала.
– Маргинала… – тяну многозначительно. – О как…
Спокойный, даже какой-то отстранённый голос отца меня неимоверно раздражает. Ему всё равно. Ту страницу он давно закрыл с абсолютной уверенностью, что поступил правильно. Что это он пострадавшая сторона.
– Матвей, тебе давно пора смириться. Перестань гробить себя, напиваясь до беспамятства. Тем более, это не помогает. Каждый год одно и то же. В какой-то год твои фанатичные страдания по матери добьют тебя.
– Не только по матери, – добавляю, но отец, как всегда, игнорирует эту часть.
– Сходи к психологу, в конце концов. Тебе надо вставить мозги на место, раз сам не в состоянии.
Я как будто бы слышу усталость в его тоне, словно я его утомил своим присутствием. Кулак опускается на прикроватную тумбочку, где со звоном подскакивает пустая чашка, на дне которой плавают чаинки. Пока я сидел под мелким дождём на кладбище, а после, запершись в квартире, пытался уменьшить боль виски, этот старый козёл, чаи гонял и последние новости почитывал.
– Хорошо тебе? Счастлив? Это ты… ты виноват в ее смерти, и в смерти дочери ты тоже виноват!
Выплёвываю всё, что накопилось на душе. Старик морщится, потому что мы добрались до самого неприятного.
– Она даже не была моей дочерью.
– Со слов матери была. Она ведь уже беременной от тебя уходила.
– И что? Это не мой ребёнок. Твоя мать нагуляла её на стороне. Изменила, когда ещё жили вместе, трахнулась с каким-то молодым гитаристом. Ума не приложу, когда они успели снюхаться в переносном, а потом и в буквальном смысле.
На его щеке дёргается мускул, единственный признак того, как неприятно отцу вспоминать.
– А ты так хотел её наказать, что решил лишить всего, лишить всех средств к существованию? – бросаюсь вопросами. – Когда вы поженились, ей было восемнадцать. Восемнадцать! Она ничего не знала о жизни, ничего не умела. Без образования, без опыта! Как бы, по-твоему, она смогла выжить?.. Никак! Ты выгнал её. Решил, пошатается там… где-нибудь и вернётся. Вернее, приползёт на коленях. Да? Станет молить о прощении. А ты такой великий, такой непогрешимый, натуральный благодетель сжалишься, смилостивишься и примешь обратно, чтобы до конца дней попрекать, чувствуя огромное удовольствие от безграничной власти над ней.
Мне хочется потрясти кулаком перед его лицом, но сдерживаюсь и пихаю руки в карманы, чтобы ненароком что-нибудь тут не разбить.
– Ну так как? – практически шиплю. – Наказал? Достаточно тебе? – говорю громче, голос летит под самый потолок от силы возмущения. – Два на один метр и полтора глубиной – достаточно справедливое наказание? Доволен? Нравится результат? Счастлив?
Отец молчит, затем отворачивается, устремляя взгляд в окно. Но я обхожу кровать и снова встаю перед ним. Наши взгляды пересекаются, а потом его рука тянется к газете, словно он хочет возобновить чтение, словно там что-то более интересное, чем разговор с возмущённым сыном.
Я прищуриваюсь, отец замирает, затем вздохнув, коротко и отрицательно качает головой.
– Я не желал ей смерти. И девочке тоже.
– Девочке… – повторяю, чтобы тут же поправить. – Дочери!
  
– Нет, – твёрдо повторяет. – Твоя мать мне изменила, и сама впала в зависимость, которая её и сгубила. Её любовник на наркоту подсадил, не смей меня ни в чём обвинять. Она сама сделала этот выбор.
Наклоняюсь, чтобы прошипеть старику в лицо:
– Выбор, к которому ты её подтолкнул. Просто потому, что другого выбора у неё не было. – Выдержав паузу, распрямляюсь. – Иногда мне хочется, чтоб ты сдох… что б ты погиб, как погибли они. Во сне… от удушья. Почувствовал, что это такое. Но нет… это было бы слишком просто для тебя. Лежи и мучайся от осознания собственной немощности.