Кавказский рубеж 10 (СИ)
Я сжал руку жены, лежащую на столе. Мне нужно было погасить этот энтузиазм, не напугав её. Были у меня сомнения по поводу обстановки в Абхазии. Она могла поменяться очень быстро, если поменяется статус Грузии.
— Тонечка, нет. Не получится.
— Почему? Саш, ну мы же сто лет никуда не выбирались, — она сразу погрустнела, в голосе появились нотки обиды.
— Вообще-то, осенью были у родителей… — начал я, но меня тут же прервали.
— Ага. Ты один день побыл, а потом позвонили со срочной задачей в Конго. Кроме подполковника Клюковкина ведь нет больше лётчиков.
— Ладно. Осень ушла в «незачёт». Но летом ведь отдыхали.
Тося фыркнула и иронично улыбнулась.
— Да. Целую неделю в Евпатории на Чёрном море. А потом появился вариант заграбастать нашему полку ещё один Ми-6 и поехали мы с тобой куда?
— Ну, за Ми-6, — ответил я.
— Да. В Хабаровск на Японское море. Тот ещё курорт. А уж перелёт в «грузовой крупногабаритной квартире» я надолго запомнила, — сказала Тося.
Мы помолчали, а потом вместе рассмеялись, вспоминая данный перелёт.
— Дорогая, но на Байкал же залетели? — улыбнулся я.
— Байкал… На Байкале красиво, — мечтательно закатила глаза Тоня.
Я выдержал паузу и продолжил по поводу Абхазии.
— Тонь, это не санаторий. Мы летим спецбортом, на «Руслане». Жить будем в казарме, режим будет бешеный.
Она молчала минуту, разглядывая узор на скатерти. Я видел, как в ней борются желание быть рядом и понимание армейской реальности. Сначала она нервно теребила край халата, но потом глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. В них уже не было обиды, только тревога.
— Надолго?
— Командир говорит, на месяц. Передадим технику, обучим местных горным полётам и домой. Ты ж знаешь, я быстро с такими вещами заканчиваю.
— Ну да. Главное, чтобы в Абхазии какой-нибудь Казанов опять не нарисовался. А то потом на полгода пропадёшь.
Тоня слабо улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.
— Ты только там осторожнее. Воду обязательно пить только кипячёную и с непокрытой головой на солнце не ходить.
— Да, мой генерал, — ответил я и поцеловал жену.
Как это часто бывает в армии, «срочная» отправка в командировку затянулась. Пока что на три недели. Море бюрократической волокиты и отсутствие внятных объяснений не позволяли нам убыть в кратчайшие сроки. То не было борта, то не подписывали накладные на запчасти, то ждали «особого распоряжения» из Москвы.
А потом и вовсе была завершающая подготовка к выборам президента СССР. Кандидатов было трое. «Текущий» глава государства товарищ Русов, его основной оппонент товарищ Дельцов и ещё один член Политбюро Соболев. Третьего я даже и не знал особо. Говорили, что он из Ленинграда и шансов у него совсем мало.
Тут и настал день выборов. На календаре 19 мая 1991 года. Этот день выдался в гарнизоне по-настоящему жарким, и дело было не только в погоде. Страна в эпоху перемен готовилась к выборам. В расположении казарм, на заборах пестрели плакаты.
Лица кандидатов смотрели на военных то с отеческой заботой, то с революционным прищуром. В воздухе висело странное, пьянящее чувство. Многим казалось, что именно сейчас, поставив галочку в бюллетене, они смогут развернуть Советский Союз в светлое будущее.
Полк гудел, как потревоженный улей. Замполиты сбились с ног, проводя разъяснительные беседы, но при этом стараясь соблюдать «плюрализм мнений» — новое модное слово, которое в армии приживалось с трудом.
Офицерам пришло указание обязательно идти на выборы в парадной форме. Игнатьев тоже не понимал этого указания, но ничего ужасного в этом нет.
В день голосования мы с Тоней вышли из дома пораньше. Она надела своё лучшее весеннее платье в горошек, я был в парадной форме.
Я давно не надевал парадный китель, и мне он показался тяжеловатым. Идя в сторону дома офицеров, мы то и дело здоровались с нашими знакомыми, и я отвечал на воинские приветствия.
— Смотри, Саш, сколько людей, — удивилась Тоня.
К Дому офицеров, где расположился избирательный участок, тянулся настоящий ручей. Шли семьями, с детьми, с воздушными шарами. Это напоминало первомайскую демонстрацию, только более нервную и наэлектризованную.
Внутри Дома офицеров пахло сдобой и дешёвым одеколоном. В буфете, который был традиционной приманкой на выборах, «выбросили» дефицит: сервелат, сгущёнку и даже растворимый кофе в жестяных банках. Очередь в него была едва ли не длиннее, чем к кабинкам.
— Ну, так вы будете покупать, или мне забыть вас навсегда? — услышал я голос Миши Хавкина.
Вот для кого, а для него выборы не менее важны, чем для кандидатов. Торговля у него так и пёрла. Он уже и не шифровался, хотя за прилавками стояли его супруга, тёща, мама, старшая сестра и даже племянница. Вышло так, что все прилавки были его.
— Эх, и у него есть деньги, чтобы так себя вести, — вздыхал он, когда его собеседник купил целый пакет безе.
Мы с Тосей шли к столам регистрации, но Миша нас заметил и здесь.
— Командир, а я рад, что вы здесь! Как вам?
— Ты как всегда творчески подошёл к делу, Миша.
Хавкин выполнил подобие реверанса. Мы немного ещё обсудили выборы и предстоящую командировку.
Через пару минут я и Тося зарегистрировались и пошли в очередь к кабинкам. Играла громкая музыка. Из колонок неслось что-то бодрое, патриотическое.
Когда подошла наша очередь, мы зашли в кабинку. Тося даже ещё сомневалась, за кого ей голосовать.
— Саш, если честно, мне вот этот Соболев больше нравится. Я его по телевизору видела. Он как-то складно говорит. Как будто особистом всю жизнь прослужил.
— Ладно. Давай и я за него.
Я размашисто поставил крестик, чувствуя какую-то тяжесть на душе. Слишком много обещаний сделали основные кандидаты, а ясности в их словах мало.
— И я за него, — улыбнулась Тося, опустила бюллетень в урну.
Мы вышли на залитую солнцем площадь перед Домом офицеров и направились в сторону КПП. Тосе нужно было забежать в санчасть.
— Как думаешь, что-нибудь зависит от нас на этих выборах? — спросила Тося, когда мы прошли КПП.
— Может быть и нет. Но мы на них должны были сходить и отдать наши голоса. Это наша обязанность.
Она кивнула, а потом остановилась. На подступах к контрольно-пропускному пункту творилось что-то странное. Обычно курсанты, получившие увольнительную, выходили строем, под команду старшего, и только за воротами, получив команду, расходились. Но сейчас по центральной дороге текла бесформенная, шумная толпа. Курсанты шли вразвалку, расстегнув верхние пуговицы, сняв пилотки, переговариваясь и смеясь.
У ворот КПП, рядом с клумбой с тюльпанами, стояла телекамера на штативе. Оператор с длинными волосами, перехваченными резинкой, старательно снимал этот хаос. Рядом с ним, что-то рассказывал молоденькой журналистке наш замполит полка майор Роман Коваленко.
И всё это на фоне толпы, а не строя. Я не сторонник строгой муштры и строевизации. Но минимальный порядок должен быть.
— … Демократизация армии — это не просто слова, это новые реалии! Вы уходите от казарменной муштры к сознательной гражданской позиции, — донёсся до меня поставленный голос журналистки.
Коваленко был несколько озадачен такими фразами. Видно было, что он не совсем рад такому репортажу. Я остановился. Тоня почувствовала, как напряглась моя рука.
— Постой здесь, Тонечка. Я быстро.
Я направился к журналистке и Коваленко. Только я ступил на дорогу, как меня тут же заметили курсанты.
— Рота, смирно! — скомандовал старшина роты.
Толпа мгновенно остановилась. Кто-то попытался застегнуть крючок на воротнике, кто-то поправлял пилотку и пытался судорожно «сообразить» строй. Но строй не образовался. Толпа так и осталась толпой.
Старшина роты подбежал ко мне, сделав три строевых шага в конце, и доложил.
— Товарищ подполковник, личный состав 2 роты следует к месту проведения выборов…
— Вольно. А почему не строем?
— Указание майора Коваленко, товарищ подполковник.