Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда

И полусвет погас в окне: все, легла спать, и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушел. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И, увидев это, он не сутулился бы, а шел расправив плечи, как настоящий морской офицер. Но он и так настоящий морской офицер! Подумаешь – плечи! Как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А может, и изменило бы – кто сейчас разберет?
  
* * *
Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем – ну не думала же она, что он там стоит?), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а еще и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определенно понравился, тем не менее никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала – и понять-то пока не могла. Да нет, наверное, могла, однако не примеряла все это на себя. Вся ее жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке. На том, что и ее вина была в том, что с Егоркиным отцом у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать. А Егорку это не то чтобы постоянно, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она еще могла, а вот делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может – нет сил.
На самом деле силы были, а вот желаний – нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало ее, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней скорее раздражали – больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут – Слава. И ведь не делал ничего особенного – просто вошел в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше?
Черт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать – это в садик Егорка вставал когда как, а в выходные – как будильник: семь ноль-ноль – и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то?
А почему не уснуть? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу, и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла, и все тут…
* * *
– Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?
«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать еще минуток десять…»
– Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дергается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!
«И козырь под конец выложил…»
Маша вздохнула и открыла глаза.
По оттенку серого за окном было видно, что никакой еще не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда, и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть из постели) можно было научиться определять время суток и погоду.
– Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! – Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. – Да и Слава же скоро придет!
Часы на стене показывали семь двадцать.
– Да не скоро еще, на девять же договаривались.
Пришел Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.
– Там зима началась? – понюхал рукав его шинели Егорка.
– Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.
– Ты пахнешь как Дед Мороз. Я думаю, что Дед Мороз вот так должен пахнуть.
– Ты меня раскрыл, Егорка! Я – он и есть! Но пока нет Нового года, притворяюсь моряком!
– Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?
– Безбородый, значит!
– Завтракать будешь? – Маша взяла у Славы шапку и перчатки.
– Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.
На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.
– Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.
Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.
– Петрович! – крикнула она в коридор. – А дай Славе майку какую почище, будь так любезен!
– А может, на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? – Петрович пришаркал на кухню, но майку принес: когда-то ярко-синюю и с эмблемой Олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.
– Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!
– Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Все, Машка, считай, хана тебе, знаю я эти приемчики!
– Петрович!
– Петровичай, не петровичай, а пропала ты, девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведет, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет – и всё, считай, как муха в паутине ты: сколько ни рыпайся, а свободы больше не видать!
Слава прыснул смехом из-под раковины.
– О! – Сосед поднял палец вверх. – Петрович прав! Слушайся Петровича!
Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, черта?
– А на кой она мне, та свобода? Может и надоела уже хуже горькой редьки.
– Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит он тебя, Машка, попомнишь мои слова!
– Так-так-так! А вот с этого места поподробнее! – Слава выглянул из-под раковины. – Что за люди, насколько приличные и в каком количестве?
– Да, – поддержала его Маша, – мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!
– Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?
– Да ты, Петрович, врешь как сивый мерин!
– Я пью как сивый мерин, а вру – иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся. – Славон, – заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, – писят грамм будешь?
– Петрович, ну ты что! Мне же еще гражданских в кино вести и в музей!
– Тогда я сам, если ты не против.
– А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает еще – закрывай взад!
– Ты, Славон, на меня не обижайся. – Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху. – Я против тебя лично ничего не имею. Парень ты вроде как ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно. Но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем. А тот, как разошлись, – ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козел, короче. Ты, Славон, не козел же? Ну я вижу, что не козел, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон, тут-то тебе не опасен, но если что – на том свете найду тебя и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали, сдохну, а я вон тебе – живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца. Так что ты со всем пролетарским напором – раз ее! – и на матрас!
– О чем вы тут? – вернулась Маша. – Эй, вы что, пьете, что ли?
– Я – нет! – крикнул из-под раковины Слава.
– А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?
– Да понял, понял! Открывай кран!
Слава вылез наружу.
– Все стало лучше, чем было! Пользуйтесь на здоровье!
– Ну я пошел тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. – Петрович вышел.
  
– Так о чем вы тут, если не секрет? – спросила Маша, подавая Славе полотенце.
– Да какие секреты? Учил меня Петрович, как охмурить тебя половчее.
– А оно тебе надо?
– Маша, ну очевидно же, что надо.
– Ладно. Ну и как? Научил?
– Ага, теперь точно не уйдешь из этих лапищ, Мария!