Жуков. Если завтра война (СИ)

Я откинулся в кресле, закрыл глаза, но вместо темноты увидел ту самую линию, вернее, жирную размытую стрелу, что вела от Владимира-Волынского на Луцк. А вторая от Тернополя была направлена на Дубно.
А между ними пролегала наша предполагаемая линия обороны, та самая, что сегодня на учениях трещала и прогибалась под напором учебных прорывов, обозначаемых росчерками синих карандашей. Именно здесь, а не в Карпатах, и не на Днестре.
  
Здесь, на этих равнинах Волыни, немцы попытаются повторить свой «сьеркльшлюсс» — окружение и уничтожение. У них для этого все есть и скорость, и доктрина, и опыт. А что есть у нас? У нас есть эти молодые, жадные до дела генералы. И год времени, даже меньше.
Ощущение, как что-то стискивает сердце в груди стало таким острым, что я выпрямился и с силой провел ладонью по лицу. Нет. Паниковать нельзя. Отчаяние это не метод. Метод это железный порядок, жесткая школа и беспощадная требовательность.
Я нажал кнопку звонка. Вошедшему дежурному адъютанту бросил коротко:
— Немедленно ко мне начальника штаба, начальника оперативного управления и начальника боевой подготовки. И чаю крепкого. Без сахара.
Пока вызванные товарищи добирались до моего кабинета, я уже начал набрасывать тезисы на листе бумаги. Нет, это будет не докладная, не отчет. Это будет новая директива. Приказ по округу.
'ВСЕМ командирам соединений, начальникам штабов, начальникам родов войск.
На основе инспекции и итогов командно-штабной поездки ПРИКАЗЫВАЮ:
С 1 июля с.г. ввести в округе постоянные Высшие оперативно-тактические курсы для комсостава от командира полка и выше. Занятия проводить ежедневно, по 6 часов. В основе лежит разбор современных операций вермахта в Европе и наших действий на Халхин-Голе и в Финляндии. Главное внимание на управление крупными механизированными соединениями, организации противотанковой обороны в динамике, взаимодействие с авиацией.
Каждую неделю организуются обязательные полевые выезды штабов дивизий и корпусов, для проведения оперативно-тактической игры на местности, с целью отработки ввода в бой вторых эшелонов, организации контрударов, действий в условиях прорыва фронта противником. Штабы должны научиться работать не в кабинетах, а в машинах, в палатках, под условным «воздействием авиации противника. Особое внимание уделять связи. Каждый командир должен иметь четкий план действий на случай потери связи со старшим начальником. Отработать до автоматизма. Кто не умеет проявлять разумную инициативу, тому не место в должности…»
Раздался звонок. Я взял трубку.
— Товарищ командующий, — послышался голос адъютанта. — Москва на проводе.
— Соединяйте!
В наушнике трубки щелкнуло, тихий гул заполнил мой слух, словно гудело само пространство, разделяющее две столицы. И из этого донеслось:
— Добрый вечер, товарищ Жуков.
— Добрый вечер, товарищ Сталин!
— Что у вас происходит?..
  
Глава 23
 
— Проводятся плановые учения, товарищ Сталин, — ответил я. — Только что вернулся из инспекционной поездки. Есть что подтянуть и исправить, но в целом войска Киевского Особого военного округа готовы выполнить любую поставленную задачу.
— Это хорошо, товарищ Жуков, — после некоторого молчания, когда слышалось лишь сипение трубки, сказал вождь. — Так как посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.
Теперь не сразу откликнулся я. Беспокойство румынского посла было небезосновательным. Под видом учений мы действительно выполняли директиву правительства СССР о мягком и незаметном присоединении Бессарабии.
Хотя формально я был от самого процесса отстранен, но понимал, что при неблагоприятном развитии событий спросится все равно с меня. И вот, похоже, Сталин и собирался это сделать. Как бы то ни было, отнекиваться я не собирался.
— Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, товарищ Сталин, — ответил я. — Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозится железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.
— А какие же танки вы высадили с самолетов на реке Прут? — спросил вождь.
— Никаких танков по воздуху мы не перебрасывали, — ответил я. — Да и перебрасывать не могли, так как не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха…
Сталин рассмеялся и сказал:
— Соберите брошенное оружие и приведите его в порядок. Что касается заводского оборудования и железнодорожного транспорта — берегите его. Я сейчас дам указание наркомату иностранных дел о заявлении протеста румынскому правительству.
— Есть, товарищ Сталин!
— Успехов вам, товарищ Жуков.
Легкое, почти беззвучное клацанье трубки на другом конце провода прозвучало для меня как щелчок взведенного курка. Не выстрел. Пока что — только взвод, но ощущение прицела, снятого с виска, не исчезло. Я медленно положил свою трубку на рычаги аппарата ВЧ.
Товарищ Сталин позволил себе посмеяться. Он был искренним, что-то в этой нелепой панике румын — «танки с неба!» — действительно его позабавило. Вот только за этим смехом всегда стоял многоуровневый расчет.
Звонок был не только о Бессарабии. Это была еще одна метка. Отметка на полях моего досье: «Жуков. Решителен. Берет инициативу. Результат достигнут. Но действует жестко, может создавать излишние политические осложнения».
Вождь дал понять: я в курсе всех твоих шагов, даже тех, о которых не докладывают. И я позволяю тебе эту инициативу. Пока позволяю. Я отвернулся от черного ящика аппарата и снова уставился в карту. Теперь она казалась еще более хрупкой, бумажной.
Блестящая победа над паникующими румынами ничего не стоила в сравнении с тем стальным катком, что собирался на западе. Успешный, бескровный маневр мог усыпить бдительность в Москве. Мол, раз с румынами справились играючи, значит, и армия в порядке.
Вошли Ватутин и другие командиры.
— Николай Федорович, — сказал я, не давая им сесть. — Завтра к 12:00 этот приказ должен быть у всех командармов, комкоров, комдивов. Без правок. Это наш главный учебный план на ближайшие месяцы. Мы будем их учить. Жестко. Без скидок. Как на войне.
— Георгий Константинович, может, дадим частям после маневра немного передышки? Люди выложились на марше…
— Передышка? — я перебил его, вставая и подходя к карте. — Немецкие танкисты после Польши не отдыхали. Они тут же начали готовиться к Франции. Они и сейчас не отдыхают. Они отрабатывают удары по нам. — Я ткнул пальцем в район Бреста, где по нашим, еще скудным, разведданным, шло сосредоточение техники. — Румыны разбежались не потому, что мы такие грозные. А потому, что они гнилые. Немцы не разбегутся. Они будут драться. И бить они будут сюда, — пальцем я резко прочертил линию от Владимира-Волынского через Луцк к Ровно. — И вот эти молодые командиры, которые сегодня успешно погнали румын, завтра, если не научатся, будут раздавлены здесь. Я не позволю им отдыхать на лаврах, которых нет.
В кабинете стало тихо. Суровость моих слов повисла в воздухе, смывая остатки эйфории.
  
— Понял, Георгий Константинович, — кивнул Ватутин, взглянув на мой черновик.
— И еще, — добавил я, уже глядя в окно на темный киевский двор. — Готовьте график моих личных проверок этих курсов и учений. Буду приезжать внезапно. И задавать вопросы. Тот, кто ответит не на «пятерку», пусть готовится к понижению. Мирное присоединение Бессарабии и Верхней Буковины не должно нас расслаблять. У нас нет времени растить кадры в тепличных условиях. Будем растить в огне. Или отбраковывать.