Наследие ван Аленов

 «Фотолаборатория, Форс? Как фотограф, ты меня не поразишь». 
«Ничего, я тебя еще поражу!» — Послала в ответ Мими.
 «Ха-ха». 
 «Возвращайся к своему объекту, а то сейчас моего разбудишь». 
Кингсли, залезая без предупреждения к ней в голову, нарушал протокол. Четверо венаторов чувствовали друг друга, но им полагалось работать на разных каналах и следить за разными снами. Они вошли в спальню женского общежития, где девушки из дальних провинций снимали койку за гроши.
  
Мими проникла в сон одной из девушек. Той было примерно столько же, сколько и самой Мими в этом цикле, — семнадцать.
Девушка работала горничной в гостинице. Мими просканировала последние три месяца ее жизни. Понаблюдала, как та стелет постели и выносит мусор, пылесосит ковры и прячет в карман скромные чаевые, оставляемые гостями на тумбочке у кровати. Посмотрела, как она ждет своего парня, курьера, работающего в маленьком кафе. Работа, парень, работа, парень. А это что такое? Управляющий гостиницей зазывает девушку зайти к себе в кабинет и заставляет снять одежду. Интересно. Но было ли это на самом деле? Обучение на венатора означало, что Мими умела отличать вымысел от реальности, ожидаемое от свершившегося.
Действительно ли начальник домогался девушки или она просто этого боялась? В принципе картина походила на кошмар. Мими вложила в сознание девушки картинку-импульс: в деталях представила, как девушка отталкивает начальника и бьет ногой в самое уязвимое место. Вот так. Теперь если что-нибудь случится, девушка будет знать, как ей действовать.
— Доложите результат. Леннокс Первый? — Донесся из темноты голос Кингсли.
— Чисто.
— Второй?
— Чисто.
— Форс?
Мими вздохнула. В мыслях девушки не было ни малейшего следа хранителя.
— Чисто.
Мими моргнула и открыла глаза. Она стояла над девушкой, посапывающей под одеялом. Мими показалось, что на ее губах появилась легкая улыбка.
«Не нужно бояться, — передала ей Мими. — Девушка может сделать все, что хочет».
— Ясно. Уходим.
Кингсли вывел их на ночную улицу, и они двинулись сквозь ночную тьму, по неасфальтированным дорогам и шатким лестницам вдоль неровного ряда ветхих хибар и многоквартирных домов, цепляющихся за горные склоны.
Мими шла за членами команды вверх по склону, перешагивая через валяющиеся повсюду жестяные банки и кучи гниющего мусора. Мими подумалось, что все это не очень-то и отличается от некоторых районов Манхэттена, хотя и занятно посмотреть, как скученно живут здесь люди и как искажены их приоритеты. Она видела дома — да какие там дома, лачуги, — в которых не было воды и туалета, но которые похвалялись плазменным телевизором с экраном в сорок два дюйма и спутниковой антенной. А в кое-как сколоченных гаражах стояли сверкающие немецкие автомобили, в то время как дети хозяев бегали босиком.
Кстати, дети. Она услышала их раньше, чем увидела. Веселая шайка этих сопляков носилась за ними следом всю неделю. Их грязные физиономии были в дегте, на лохмотьях красовались выцветшие эмблемы американских спортивных клубов, а пустые ладошки все время были протянуты к иностранцам. Это напоминало Мими об объявлении социальных служб, транслирующемся по вечерам: «Уже десять часов вечера. Вы точно знаете, где сейчас находятся ваши дети?»
— Сеньора Бонита [5], сеньора Бонита! — Скандировали они, шлепая босыми ногами по грязи.
— Кыш! — Прикрикивала на них Мими, отмахиваясь, словно от докучливых мух. — Сегодня у меня ничего для вас нет! Nada para voce. Deixeme sozinho! Оставьте меня в покое!
От их нытья у нее начинала болеть голова. Она не отвечает за этих людей, за этих детей... Она — венатор на задании, а не какая-то знаменитость во время рекламной поездки для укрепления связей с общественностью. Кроме того, это Бразилия, развивающаяся страна. На земном шаре есть места, где ситуация гораздо хуже. Эти сорванцы даже не знают, до чего им повезло.
— Сеньора, сеньора!
Малышка — херувимчик в грязной майке с пышной шапкой темных кудрей — ухватилась сзади за ее рубашку. Мими, как и остальные венаторы, была в черной куртке и непромокаемых нейлоновых брюках. Надевать грубые ботинки она отказывалась — в них ее ноги казались толстыми — и вместо них снова надела сапоги из шкуры пони, на высоком каблуке.
— Ну ладно, — сдалась Мими.
Она сама виновата, что эта детвора тут ошивается. Как она ни старалась ожесточиться, оставаться бесстрастной и нейтральной перед лицом воистину ужасающей бедности — Мими считала свой номер в гостинице (даже не люкс — однокомнатный!) и то уже немалым лишением, — как-то так получалось, что когда бы детвора ни вертелась вокруг нее, у нее всегда находилось что-нибудь для этих ребят.
Конфета. Доллар. (Вчера — по десятке каждому.) Шоколадка. Что-нибудь. Дети прозвали ее Прекрасной Дамой, сеньорой Бонита.
— Сегодня ничего нет! Правда нет! — Запротестовала она.
— Они никогда тебе не поверят. Раз уж ты сдалась в первый же день, — сказал Кингсли, весело поглядывая на нее.
— Можно подумать, ты сам лучше, — проворчала Мими и открыла рюкзак.
Они все четверо оказались мягкосердечными. Молчуны близнецы раздавали жевательную резинку, а Кингсли то и дело покупал детворе киба, лепешки с мясом, у уличных торговцев с ручными тележками.
Кучерявая девочка терпеливо ждала, пока Мими доставала мягкую игрушку, собачку; Мими купила игрушку сегодня утром в магазине подарков специально для этой малышки. Морда плюшевой собачонки напоминала Мими ее собственную собаку. Мими пожалела, что добряк чау сейчас не с ней, но в последние годы трансформации надобность в защите фамильяров-собак уменьшалась.
— А это для всех, делитесь, — добавила Мими, вручая вдобавок большую коробку конфет. — А теперь — брысь!
— Обригадо! Обригадо [6], сеньора! — Завопили дети и умчались прочь, унося добычу.
— Они тебе нравятся, — сказал Кингсли со своей кривой полуулыбкой.
Мими эта улыбка бесила, потому что с ней он делался еще красивее, недопустимо красивым.
— Вот еще!
Мими покачала головой, стараясь не встречаться с ним взглядом. Возможно, она выпила слишком много очень сладкой мексиканской кока-колы. А может, все дело просто в усталости и одиночестве и в том, что до дома так далеко. Потому что где-то в глубине мрачного каменного сердца Азраила что-то растаяло.
 ПРОПАЖА 
 «Спроси у Чарльза... спроси его про врата... про наследие ван Аленов и пути мертвых». 
Это были последние слова ее дедушки. Но когда Шайлер вернулась в Нью-Йорк, Чарльз Форс исчез. Как выяснил Оливер благодаря связям в Хранилище, однажды днем Чарльз отправился на свою обычную прогулку в парк, но так и не вернулся с нее. Произошло это неделю назад. Бывший регис не оставил ни записки, ни какого-нибудь иного объяснения. С его исчезновением все пришло в полнейший беспорядок. Корпорация «Форс» потеряла половину стоимости во время падения уровня цен на бирже, а в совете директоров начались дрязги. Компания шла на дно, а капитана, чтоб держать штурвал твердой рукой, не было.
Но Шайлер думала, что кто-то должен знать, где Чарльз, и однажды утром она подстерегла Тринити Форс в салоне, где та делала укладку. Главная светская львица Нью-Йорка, завернувшись в шелковый халат, сидела под феном.
— Полагаю, ты слыхала новости, — холодно произнесла Тринити, отложив журнал, когда Шайлер уселась рядом с ней. — У Чарльза наверняка имелись веские причины поступить именно так. Но, к моему сожалению, со мной он ими не поделился.
  
Шайлер рассказала Тринити про последние слова Лоуренса, сказанные там, на вершине горы. Она надеялась, что, может быть, Тринити сможет пролить хоть какой-то свет на их содержание.
— Наследие ван Аленов... — повторила Тринити, глядя на себя в зеркало и поправляя полиэтиленовую шапочку на бигудях. — Что бы это ни было, Чарльз давным-давно не желал иметь дело ни с чем, имеющим отношение к его «семье». Лоуренс жил в прошлом. Ему всегда было это свойственно.