Хуже, чем развод

Как будто в наше время этого достаточно. Интересно, он сам-то в это верит?
Холод бьёт в лицо. Воздух густой, спёртый. В центре помещения на металлическом столе под простыней – силуэт. Медработник в зелёном халате ждёт у изголовья.
Следователь кивает. Медработник приподнимает простыню.
Я делаю шаг назад, давая Артёму подойти первому.
Лицо Линды. Его закрывают. Оно не подлежит показу, говорят нам. Черепно-мозговая травма. Артём кивает, не в силах вымолвить слово. Его взгляд скользит ниже, по телу. Оно удивительно цело, если не считать страшных, но локализованных повреждений от удара. Она в чём-то лёгком, шелковом, в пеньюаре. В том, в чём была дома. Или в том, в чем её оставили.
  
Артём смотрит, и вдруг его дыхание срывается. Не от ужаса, а от узнавания? Недопонимания? Он наклоняется ближе, будто не веря своим глазам. Его рука непроизвольно тянется, но останавливается в сантиметре от её кожи.
– Что это? – его голос – шёпот, полный какого-то леденящего недоумения.
Я подхожу, следую за его взглядом. На внутренней стороне её левого запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, – небольшой, аккуратный рисунок. Не татуировка. Он свежий, красноватый, чуть припухший, как будто выжженный.
Я присматриваюсь. Это не случайная царапина. Это символ. Чёткий, геометричный.
Спираль, переходящая в квадрат с маленькой круглой точкой в центре квадрата.
– Я этого никогда не видела у неё, – тихо говорю я. – Это новое.
Артём качает головой.
– И я… никогда. Она не делала тату. Ненавидела их. Говорила, что это клеймо для быдла.
Медработник в халате пожимает плечами.
– Посттравматическое. Могло появиться при падении, от трения о что-то острое на балконе.
Он сумасшедший?
– Это не потертость, – безжалостно констатирую я. – Это намеренный знак. Клеймо. Его поставили недавно. За несколько часов до смерти, не больше. Смотри – воспаление кожи вокруг.
Артём отшатывается, будто от прикосновения раскалённого железа. В его глазах вспыхивает не просто боль, а ярость. Глухая, бессильная ярость. Кто-то пометил его жену. Как скот. Или как сообщника. Или как жертву.
– Господин Никольский, формальности… – начинает следователь.
– Я всё подпишу потом, – обрывает его Артём. Его взгляд прикован к странному знаку. – Можно сфотографировать? Для… для памяти.
Следователь колеблется, но кивает. Артём дрожащей рукой делает несколько снимков на телефон. Каждый щелчок затвора звучит как выстрел в гробовой тишине.
Мы выходим на холодный воздух. Он не приносит облегчения. Артём прислоняется к стене, закрывает лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивают. Но когда он отнимает руки, на его лице не слезы, а та же каменная, сосредоточенная ярость.
– Её убили, – говорит он ровно, без интонации. Констатация факта.
– Да, – соглашаюсь я. – И поставили метку. Чтобы кто-то понял. Чтобы ты понял.
Он смотрит на меня.
– Что я должен понять?
– Что игра идёт не по твоим правилам. И что твой противник не Мирон. По крайней мере, не только он. У Мирона нет ни фантазии, ни необходимости в таких театральных жестокостях. Это не его методы. Его методы – деньги, давление, манипуляции. А это… это сообщение. Ритуальное.
Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Все детали встают на свои места с пугающей чёткостью.
– Артём, Мирон сегодня утром улетел в Екатеринбург.
Он медленно поворачивает ко мне голову.
– Откуда ты знаешь?
– Он прислал СМС. Я не говорила тебе. Просто не успела. Странно, не правда ли? Его жена, то есть я, застаёт его с любовницей, а он спокойно, как ни в чём не бывало, улетает в командировку. Не пытается звонить, объяснять. Как будто знал, что объяснять будет нечего. Как будто есть более насущные дела, а это так, мелочь.
В глазах Артёма вспыхивает понимание, ещё более страшное, чем ярость.
– Он убрал её. Потому что она стала угрозой. Или потому что выполнила свою роль. И сбежал, чтобы было алиби.
Он не в себе и собирает околесицу. В здравом уме человек не будет раскидываться непроверенными обвинениями.
– Возможно, – говорю я осторожно. – Но зачем тогда этот знак? Мирон всегда был далёк от ритуалов. Это пахнет чем-то другим. Чем-т из её прошлого. Из того мира, откуда она пришла, но у которого есть связи с настоящим.
В этот момент в тишину двора морга врывается вибрация телефона Артёма. Он вздрагивает, смотрит на экран. И снова тот же самый шок, что и от звонка ночью в баре. Его лицо белеет.
– Извини, – бормочет он, отходя на несколько шагов. – Это по работе.
Как же. Хотелось бы верить.
Я прислушиваюсь, и ветер доносит до меня обрывки. Не слова, а интонацию. Высокий, истеричный женский голос. И имя, которое я ловлю совершенно отчётливо, когда Артём, запинаясь, говорит в трубку: «Алиса, не сейчас… Я не могу…»
Алиса.
Знакомая, которая звонит в два часа ночи и которая звонит сейчас, когда мы только что вышли из морга.
Артём резко обрывает разговор, почти швыряя телефон в карман. Он возвращается ко мне, пытаясь взять себя в руки, но самообладание нарушено, ему не удаётся взять себя в руки.
– Кто такая Алиса, Артём? – спрашиваю я прямо, без предисловий. Моё время церемоний закончилось. – Знакомая, которая звонит среди ночи и в момент, когда ты опознаёшь труп жены? Это как-то связано со всем этим? С этим знаком? С её смертью?
Он замирает. Борьба читается на его лице: сказать или солгать. Но ложь теперь бессмысленна. Мы в одной лодке, и эта лодка тонет.
– Алиса… – он сглатывает. – Это младшая сестра Светланы. Моей первой жены.
Информация ударяет с тихой, но сокрушительной силой. Пазл сдвигается, открывая новую, тёмную картину.
– Сестра твоей покойной жены звонит тебе с истерикой в день смерти твоей второй жены, Артём. Что здесь происходит? Что ты скрываешь?
Он молчит, и его молчание громче любого признания. В нём вина и страх. То есть мне так кажется.
– Ладно, – говорю я, принимая решение. – Не здесь. Мы не можем говорить здесь. И мы не можем делать вид, что это просто трагическое совпадение. Тебя только что отметили, как скот. На твоей жене. Мирон в Екатеринбурге. А какая-то Алиса, сестра твоей первой мёртвой жены, рвёт тебе нервы. Мы поедем ко мне в «Сирены». И ты расскажешь мне всё. Всё, что имеет отношение к Светлане, к Алисе, к Линде. Потому что иначе следующей меткой могут пометить тебя. Или меня. А я не собираюсь быть разменной монетой в чьей-то больной игре. Нет, не больной, а опасной и кровавой.
Мерседес отеля ждёт. Я заранее попросила водителя не уезжать. Тащу Артёма волоком. Он перестаёт сопротивляться и садится в машину.
Сильно его пришибло.
В его глазах пустота, в которую начинает просачиваться отчаяние. И, возможно, крошечная искра надежды на то, что он не останется с этим один. Я его понимаю. Откуда только это понимание?
В машине он выдавливает из себя:
– Линда приходила к Алисе вчера. Днём. Что-то показывала. Угрожала. Алиса мне позвонила ночью в панике, но я не стал слушать… Я…
Он замолкает, снова уставившись в окно.
Я не настаиваю. Пусть собирается с мыслями. У меня их и так уже слишком много. Две смерти жён Артёма. Сестра первой жены, впутанная в это. Странный знак. И Мирон, который слишком вовремя улетел.
Это не месть за измену.
Это раскопки старой могилы. И мы с Артёмом только что начали копать.
   
ГЛАВА 5. Грехи
 
Звоню горничной домой, чтобы она собрала мне чемодан с одеждой, а водитель подогнал мою машину. Пока останусь в отеле, оплатила ещё два дня. Ничего, Мирон не обеднеет. Корпоративная карточка у меня в порядке. У нас есть квартира в Сити, но я не помню, где от неё ключи. Звонить Мирону не хочется. В любом случае, он должен сделать первый шаг, хотя бы позвонить. Какие там шаги! Ловлю себя на мысли. Все шаги, вероятно, уже закончились.