Возвращение Синей Бороды

От одной жизни к другой не переходит никакой «субстанции», нет никакой перерождающейся «души» – это больше напоминает игру волн, где одна становится источником другой. Рецитатор пятого века не был Дхармаруваном. Жиль де Рэ не был Голгофским. Это куда сложнее – и куда проще…
«Перерождение, если объединить классические объяснения в одно, похоже на след ноги в песке, передаваемый как пламя факела…
  
Голгофский ставит здесь сразу три смайлика.
«В таком примере, несмотря на его внешний абсурд, есть глубокий смысл. Современному человеку легче всего понять его через теорию морфического резонанса, предложенную в конце двадцатого века Рупертом Шелдрейком. Морфический – это связанный с формой, структурой и т. п. Но поэтичное ухо уловит так же намек на Морфея».
Сонный резонанс. Резонанс снов.
Помните, Просперо в «Буре» Шекспира говорит:
We are such stuff as dreams are made on,
and our little life is rounded with a sleep…
Янагихара? Да, это имеет отношение к Янагихаре и ее роману «A Little Life» – название взято отсюда. Но подождите с вашей гомосятиной – лучше обратите внимание на «made on» в том месте, где привычная интерпретация отрывка подразумевает «made of».
В английском времен Елизаветы эти предлоги соотносились примерно как сейчас: «made of» было бы естественным выбором (хотя архаическая замена возможна). Шекспир – нейрохирург языка, и ничего не делает просто так. «On» вместо «of» тонко удваивает смысл.
Мы есть то, на чем зиждутся сны,
и наша крохотная жизнь окружена сном.
Шекспир не говорит, что мы состоим из материи снов, как понимают это место обычно – он намекает, что мы есть то, на чем сны сотворяются (как на ткацком станке или наковальне).
Поразительно точное и единственно возможное указание на ноумен адвайты. Тот тоже окружен сном проявленного – но не проявлен сам. Нет, скорей всего, Шекспир не встречал индийских джняни. Но гений поэта нередко поднимает его до одного уровня со святыми…
«Шелдрейк пытался объяснить, – пишет Голгофский, – как системы – от молекул до организмов и обществ – наследуют «память» от предыдущих похожих систем через нематериальные «морфические поля» (все аллюзии на российскую действительность – под личную ответственность аллюзора, мы ни на что похожее не намекаем).
«Не будем подробно излагать эту теорию – желающие найдут ее изложение в сети. Кратко резюмировать ее можно так: чем чаще происходит определенное событие (например, обучение навыку рецитации), тем сильнее его «морфический отпечаток» – и тем легче оно воспроизводится другими системами…»
Иными словами, если нечто уже случилось определенным образом, велика вероятность, что это произойдет тем же самым способом опять и опять. Чуть похоже на прецедентное право.
При перерождении не происходит путешествия души. Скорее это похоже на обучение большой языковой модели: если некая комбинация слов (или снов, острит Голгофский) часто встречалась в прошлом, становится более вероятным ее появление в будущем, и так – вплоть до рецитаций Дхаммарувана.
Следует помнить, что «морфические поля» – это не физические объекты и не энергия, а информационные узоры, своего рода привычки природы. Сквозные темы снов, сказал бы Просперо. Узелки единого ума, согласился бы китайский мастер Хуан По.
Курильщикам и алкоголикам, по мнению автора, следует изучить теорию морфического резонанса, чтобы понять, почему за первым стаканом следует другой, а потом третий – и отчего, если вы бросили курить, но сорвались, вы, скорей всего, сорветесь опять.
Вот поэтому новое вино и не рекомендуют наливать в старые мехи.
«Если упростить окончательно, – пишет раздухарившийся от собственных смайликов Голгофский, – когда девушка дала вам один раз, за этим с высокой вероятностью последует второй, а за вторым – с еще большей вероятностью третий и так далее. Замечали?»
И тут же срывается в рефлексию. Реальность, пишет он, это все же не дом свиданий. Гераклит не зря сказал, что нельзя войти в одну реку дважды – но в нее нельзя войти даже единожды, потому что через полшага это будет уже другая река. То же относится и к девушкам.
Принцип работает в обе стороны. Девушка, прости – к тебе тоже не вернется тот парень. Мы перерождаемся постоянно, миг за мигом.
Наши телесные элементы, наши привычки и действия, надежды и мечты, да и сама «личность» как их сумма – просто пустые морфические структуры, создающие резонансные подобия в будущем, проходя через ежесекундную смерть. Нет никакой разницы между утренним пробуждением и перерождением через семнадцать веков.
«Долгая дорога, да и то не моя» – можно ли точнее описать нашу жизнь в одной фразе? Но то, что пугает маленькую душу, высокому уму видится проблеском божественной и окончательной свободы ноумена.
Голгофский неоднократно повторяет тезис об отсутствии трансмигрирующей «сущности», и читатель начинает уже недоумевать, почему это так важно, когда наш автор наконец расчехляется.
«Изумительными кажутся, – пишет он, – многочисленные претензии каких-то хабалок и хабалов, о которых петух не пропоет, что это «их» вывели или изобразили в одной из моих великих книг. Они обычно ссылаются на случайный маркер, который произвольно связывают с собой. Миль пардон! Любой автор так или иначе отражает среду, и его герои могут быть чем-то похожи на живых людей – это неизбежно и случается часто. В этом природа литературного творчества: иначе читатели просто не понимали бы написанного в книгах. Но на чем основана наглая претензия, что автор изобразил именно «вас», если в тексте не указано полное имя и паспортные данные?
«Даже в вашей собственной жизни нет никакой переходящей из мига в миг субстанции, которую можно было бы назвать «вами». Как же она переедет в чужой текст? Каким образом? Откуда возьмется?»
Становится наконец понятно, почему Голгофский так педалирует эту тему.
Коротко объясним: Муся Боцман, владелица телеграм-канала «Гадюка Боцман», обвинила Голгофского в абьюзе, заметив, что в его романе восемь (!) раз встречается выражение «е – жаба гадюку». Муся остроумно замечает, что Голгофский внешне похож на небритую старую жабу, а значит, имеет в виду себя и ее. Но консента с ее стороны никогда не было.
Наш автор, похоже, дрожит мелкой дрожью. Если делу дадут ход, это будет первый случай правового возмездия за интертекстуальный харассмент (а в романе целых восемь его случаев – Голгофский таки решил посрамить Гераклита).
Мы не знаем, каковы здесь юридические перспективы (судиться по таким вопросам лучше в Лондоне) – но культурная общественность однозначно на стороне Мусечки, чье литературно-половое достоинство было так грубо попрано.
Однако не будем утомлять читателя цеховыми дрязгами. Вернемся наконец к расследованию.
* * *
Из материалов процесса Голгофский знает, что после оглашения приговора суд предложил маршалу де Рэ вновь войти в лоно Церкви (применительно к абьюзеру-рецидивисту такая формулировка звучит не вполне изящно). Сам Голгофский не помнит этого момента – но протоколы свидетельствуют, что Жиль лично просил об этом, «преклонив колени, вздыхая и стеная».
Это весьма похоже на Жиля де Рэ, которого наш автор видел изнутри.
После воссоединения с Церковью де Рэ просит дать ему исповедаться. Судьи поручают принять исповедь священнику из Ордена кармелитов по имени Жан Жувнель.
  
Этого Жана Жувнеля Голгофский и вспомнил.
Они сидят вдвоем в какой-то каменной палате – она узкая, от стены до стены всего сажень, зато сводчатый потолок весьма высок. В стене под потолком – похожее на бойницу окно. Под ним распятие.
Брат Жан Жувнель – немолодой священник с пробритой тонзурой, одет в ветхую серую хламиду; на плечах его черный капюшон-камилавка. Он внимательно слушает де Рэ, изредка задавая вопросы на латыни.