Свяжи меня (ЛП)

Я изучаю его профиль, замечая напряжение в морщинках вокруг глаз.
— Я думал, что защищаю нашу семью, обеспечиваю наше будущее. Но я относился к тебе как к активу бизнеса, а не как к своей дочери. — Его голос становится тише. — Прости, Катарина. Ты заслуживала от меня лучшего.
Искренность в его тоне раскалывает что-то в моей груди. — Я знаю, почему ты это сделал. Я понимаю, под каким давлением ты находился.
  
— Это не оправдание. — Он поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня. — Я чуть не потерял тебя навсегда. Почти отдал тебя человеку, который уничтожил бы все, что делает тебя той, кто ты есть.
— Но ты этого не сделал. — Я сжимаю его руку. — А теперь посмотри — союз Лебедевых с Ивановыми сильнее, чем могла бы быть любая семья в одиночку. Даже Петров теперь не может нас тронуть.
Тень прежней гордой улыбки появляется на его лице. — Моя замечательная дочь. Всегда смотрит на ситуацию шире.
Бабочки в моем животе усиливаются, когда реальность обрушивается на меня. Через десять минут я буду идти по проходу навстречу Эрику. Навстречу моему будущему.
Навстречу вечности.
Массивные двери бального зала отеля Ritz-Carlton распахиваются, и воздух наполняют первые ноты канона Пахельбеля. У меня перехватывает дыхание, когда я выхожу в освещенное свечами пространство, сотни белых роз создают неземной фон.
Но все это не имеет значения в тот момент, когда я вижу его.
Эрик стоит у алтаря в идеально сшитом черном смокинге, его темные волосы уложены, но все еще несут в себе намек на дикость, который я так полюбила. Его руки сцеплены за спиной, поза по-военному прямая, но когда наши взгляды встречаются, его самообладание дает трещину.
Эти проницательные глаза, которые видели меня в самые слабые и сильные моменты, устремлены на меня, наполненные такими необузданными эмоциями, что у меня чуть не подгибаются колени.
Постоянное присутствие моего отца рядом со мной поддерживает меня в вертикальном положении, когда мы идем по проходу, усыпанному лепестками роз. Каждый шаг приближает меня к человеку, который пленил меня, заявил на меня права и каким-то образом стал моим спасением.
Взгляд Эрика не отрывается. Я вижу, как он упивается каждой деталью — тем, как кружевная вуаль моей бабушки обрамляет мое лицо, как шелковое платье облегает мои изгибы, прежде чем перейти в изящный шлейф. Его челюсть двигается, когда он тяжело сглатывает, и я узнаю борьбу за контроль, которую так хорошо знаю.
Когда мы подходим к алтарю, отец кладет мою руку в ладонь Эрика. От этого прикосновения по моей руке разливается электрический ток. Пальцы Эрика теплые и достаточно дрожащие, чтобы напомнить мне, что этот сильный, опасный человек так же взволнован, как и я.
— Позаботься о ней, — шепчет мой отец, в его голосе слышны одновременно благословение и угроза.
Взгляд Эрика не отрывается от моего. — Ценой своей жизни.
Начинает священник, но его слова сливаются с фоновым шумом. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это большой палец Эрика, поглаживающий костяшки моих пальцев, заземляющий меня, заявляющий на меня права.
Когда наступает время клятв, голос Эрика тверд, но переполнен эмоциями. — Катарина, ты бросила вызов всему, что, как я думал, я знал о себе. Ты заставила меня захотеть быть больше, чем просто солдатом, больше, чем просто оружием. Ты мой якорь и моя свобода, и я обещаю защищать, лелеять и любить тебя всю оставшуюся жизнь.
— Эрик, ты спас меня от жизни, которой я никогда не хотела, и показал мне, что значит жить по-настоящему. Ты моя сила и моя слабость, мой похититель и мое спасение. Я выбираю тебя, сегодня и всегда.
— Жених, можешь поцеловать невесту.
Руки Эрика обхватывают мое лицо, большими пальцами он смахивает слезы, о которых я и не подозревала. Его губы встречаются с моими в поцелуе, нежном и отчаянном, требующем и сдающемся одновременно.
Когда наши губы наконец разомкнулись, бальный зал взорвался аплодисментами. Тем не менее, звук кажется далеким и приглушенным, как будто я нахожусь под водой. Мое сердце колотится так сильно, что я задаюсь вопросом, все ли слышат, как оно эхом отдается под сводчатым потолком.
Это реально. Это происходит на самом деле.
Шесть месяцев назад я была женщиной, у которой все было распланировано — моя компания, моя независимость, мои тщательно возведенные стены, которые держали всех на расстоянии вытянутой руки. Я думала, что знаю, как выглядит сила. Я думала, что знаю, что значит свобода.
Я была так неправа.
Стоя здесь в бабушкиных кружевах, с тяжелым кольцом Эрика на пальце, я понимаю, что никогда в жизни не чувствовала себя такой сильной и уязвимой. Мужчина рядом со мной — этот опасный, красивый, сломленный солдат — он видел каждую мою черточку. Те части, которыми я горжусь, и те, которые я скрываю. Амбициозная деловая женщина и женщина, которая жаждет капитуляции. Фасад ледяной принцессы и огонь, который горит под ним.
И он любит все это. Всю меня.
От этой мысли у меня перехватывает дыхание. То, что я росла в качестве дочери Игоря Вячеславовича Лебедева, научило меня, что любовь обусловлена. Эта привязанность была заслужена уступчивостью и совершенством. Но Эрик? Он влюбился в меня, когда я боролась с ним, бросала ему вызов, была самой трудной собой.
Он не хотел менять меня или контролировать меня — ну, не в том смысле, в каком это имеет значение. Он хотел обладать мной, да, но только потому, что видел что-то, на что стоило претендовать. Что-то, ради чего стоит вести войну.
Этот мужчина, который может убивать без колебаний, который проходит через насилие, как сквозь дыхание, выбрал нежность со мной. Выбрал терпение, когда мне это было нужно, силу, когда я разваливалась на части, контроль, когда я жаждала капитуляции.
Раньше я думала, что любовь — это слабость. Что нужда в ком-то делает тебя менее цельной.
Но это? Это чувство, сжимающее мою грудь, эта ошеломляющая уверенность, что я сожгу мир дотла, чтобы удержать его? Это не слабость.
Это самая ужасающая, волнующая сила, которую я когда-либо знала.
И я никогда не отпущу это.
  
Расширенный эпилог
 
ЭРИК
Мальдивское солнце висит низко над горизонтом, окрашивая небо в малиновые тона, которые кажутся невозможными, как что-то из сна. Я видел закаты с военных баз на трех континентах и был свидетелем красоты мест, раздираемых войной, но этот момент не имеет себе равных.
Ничто не сравнится с тем, чтобы любоваться закатом вместе с ней.
Катарина лежит рядом со мной на белом песке, ее кожа золотистая после трех дней рая. Саронг, который она надела поверх бикини, был сброшен где-то позади нас, оставив ее в том клочке изумрудной ткани, который сводит меня с ума. Она опирается на локоть, лениво рисуя пальцем узоры на моей груди.
— Никогда не думала, что буду из тех женщин, которые проводят медовый месяц на тропических островах, — бормочет она мягким от удовлетворения голосом.
— К какому типу ты себя относила?
Она наклоняет голову, размышляя. — Из тех, кто работает во время каникул. Кто планирует романтические отношения, как заседания правления.
Я ловлю ее блуждающую руку, прижимая ее к своему сердцебиению. — А теперь?
— Теперь я думаю, что могла бы остаться здесь навсегда. — Ее улыбка сияющая и беззаботная. — Только ты, я и обслуживание номеров, которое не задает вопросов, когда мы не покидаем виллу восемнадцать часов подряд.
При воспоминании о тех восемнадцати часах меня бросает в жар. Миссис Иванова оказалась еще более ненасытной, чем я предполагал, и это о чем-то говорит. Брак высвободил что-то в нас обоих — голод, который кажется бездонным, отчаянным, как будто мы оба все еще боимся, что это может исчезнуть.
  
— Я люблю тебя, — говорю я ей, желая, чтобы она услышала это снова, хотя я шептал это ей на ухо сотни раз с тех пор, как мы приехали.
Ее взгляд смягчается. — Я тоже люблю тебя, муженек.
Муж. Это слово до сих пор вызывает у меня шок.