Свяжи меня (ЛП)

— Видишь? — Алексей торжествующе ухмыляется. — Наш местный врач подтверждает, что ты был честен хоть раз в жизни.
Челюсть Дмитрия сжимается. — Возможно, и был... благодарен ей за помощь. Она действительно помогла остановить кровотечение.
— Сорвав с себя рубашку и прижав ее к твоей ране, — продолжает Алексей, явно наслаждаясь собой, несмотря на свою травму. — Очень самоотверженно с ее стороны. Очень запоминающееся, я уверен.
  
— Ткань впитывала влагу, — категорично заявляет Дмитрий.
— Держу пари, так оно и было. — Алексей многозначительно шевелит бровями.
— Все готово, — объявляет Эрик, накладывая повязку на швы Алексея. — Держи ее сухой в течение двадцати четырех часов, затем аккуратно протирай два раза в день.
— Да, доктор. — Алексей спрыгивает со смотрового стола, проверяя амплитуду движений своей руки. — Как новенькая.
— Как новенькая означало бы, что она изначально не была дефектной, — замечает Дмитрий.
— Резкие слова от того, кто, очевидно, влюбляется в безымянных женщин, которые ухаживают за его ранами, — отстреливается Алексей.
— Я не... — начинает Дмитрий, затем останавливает себя. Его самообладание дает трещину ровно настолько, чтобы я увидела под ним отчаяние. — Я не влюблялся.
Заявление повисает в воздухе, как вызов, но в том, как он это произносит, есть что-то хрупкое. Как будто он пытается убедить себя в этом так же сильно, как и всех остальных.
Эрик начинает убирать медикаменты, его движения эффективны и отточены. — В конце концов, любовь всех нас делает дураками.
Его глаза встречаются с моими через всю комнату, и я чувствую знакомый трепет в груди. То же самое я почувствовала, когда он поцеловал меня в спальне моего детства, пообещав, что Антон не будет меня беспокоить.
  
Глава 33
 
Эрик
Шесть месяцев тщательно отмываемого дохода прошли. Страховка не покроет поджог, и смысл ясен: Игорь Лебедев хочет вернуть свою дочь, и он сожжет всю нашу операцию, чтобы заполучить ее — или, по крайней мере, попытается.
Дверь кабинета открывается без стука. Только мои братья осмелились бы.
— Какого хрена ты делаешь?
Я не поднимаю глаз, когда входит Дмитрий. Его шаги размеренны и контролируемы — походка человека, просчитывающего углы.
— Пью. — Я наклоняю стакан в его сторону в шутливом приветствии. — Хочешь?
— Почему ты не празднуешь со своей девушкой? — Он устраивается в кожаном кресле напротив моего стола. — Ты вытащил ее. Миссия выполнена.
— Правда? — Слова кажутся горькими. — Потому что с того места, где я сижу, все выглядит так, будто я начал войну.
Между нами повисает молчание. Он не хуже меня знает, что это значит. Лебедевы не выступали против нас напрямую более десяти лет. Мы поддерживали непростой мир, тщательно соблюдая границы и взаимное уважение к территории.
Я разрушил все в тот момент, когда вышиб дверь спальни Катарины.
— Игорь не собирается останавливаться, — продолжаю я, допивая остатки своего виски. — Он будет продолжать наносить удары по нашему бизнесу, пока мы не вернем ее или пока один из нас не умрет.
— И что? — Дмитрий наклоняется вперед, в его льдисто-голубых глазах вспыхивает интерес. — Мы справлялись и с худшим.
— Правда? — Я ставлю стакан сильнее, чем это необходимо. — Когда в последний раз у нас была открытая война? Когда в последний раз кто-то поджигал наши операции?
— 2018.
— Это было по-другому. Это было о территории, о бизнесе. — Я неопределенно указываю на окно, на то, что осталось от нашей прачечной. — Это личное.
— Так даже лучше. — Улыбка Дмитрия не касается его глаз. — Личное означает предсказуемость. Гнев Игоря сделает его неряшливым.
Я наливаю еще выпить, наблюдая, как жидкость переливается в свете лампы. — А если нет? Если он достаточно умен? Мы можем потерять все.
— Из-за нее? — В голосе Дмитрия слышится неподдельное любопытство, а не осуждение. — Она того стоит?
Вопрос повисает между нами, как облако дыма. Снаружи, где-то в городе, Игорь Лебедев, вероятно, планирует свой следующий шаг. Еще один удар по нашей семье. Очередная эскалация войны, которую я начал, потому что мне была невыносима мысль о том, что Катарина выйдет замуж за кого-то другого.
— Я не знаю, — наконец признаюсь я.
Дмитрий откидывается на спинку стула, изучая меня с той же интенсивностью, которую он проявляет при враждебных поглощениях. — Ты спас ее от брака по расчету. Рисковал всеми нашими жизнями, чтобы вытащить ее. А теперь ты сидишь здесь и пьешь в одиночестве вместо того, чтобы...
Он не заканчивает предложение, но я знаю, что он имеет в виду. Вместо того, чтобы праздновать. Вместо того, чтобы заявить о том, за что я боролся.
— Она не приз, который можно выиграть, — тихо говорю я.
— Нет, — соглашается Дмитрий. — Но она также больше не твоя пленница.
— Если бы Таш была в комнате дальше по коридору, — говорит Дмитрий, его голос понижается до чего-то почти уязвимого, — я бы не пил. Я был бы с ней.
Я годами наблюдал, как мой брат оттачивал свою публичную маску — обаятельного филантропа, блестящего бизнесмена. Но в глубине души он такой же облажавшийся, как и все мы.
— Но это не так, — продолжает он, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Она ясно дала понять, что то, кем я являюсь, то, что мы делаем — непростительно. Слишком много крови на моих руках для ее первозданных моральных устоев.
Я изучаю его лицо, отмечая трещины в его обычном самообладании. — Ты пытался объяснить?
— Что объяснить? — В его смехе нет ни капли юмора. — Что я приказывал убивать людей? Что я сам нажимал на спусковой крючок, когда это было необходимо? Что каждый доллар, финансирующий ее художественную галерею, поступал от предприятий, которые она сочла бы отвратительными?
Правда оседает между нами, как битое стекло. Дмитрий всегда был тем, кто умел разделять, кто мог отделить бизнесмена от преступника. Но любовь не уважает купе.
— Она даже не отвечает на мои звонки, — тихо добавляет он. — Я, конечно, навещу ее, но...
— Но ты не станешь принуждать ее.
— Нет. — Он встречается со мной взглядом. — Я не стану монстром, которым она меня уже считает.
Я не упускаю из виду параллель. Мы оба влюбились в женщин, которые должны ненавидеть все, что мы собой представляем. Катарина сидит через три двери от меня, вероятно, гадая, что будет дальше.
— По крайней мере, Катарина здесь, — говорит Дмитрий, его голос набирает силу. — По крайней мере, она решила пойти с тобой, даже если это было меньшим из двух зол. Она могла бы закричать, когда ты открыл дверь. Могла бы бороться с тобой, остаться со своим отцом.
— Она сбежала от брака по расчету. Это не значит...
— Что не значит? — Он снова наклоняется вперед, пронзая меня своим расчетливым взглядом. — Что она что-то чувствует к тебе? Мы все видим, как она на тебя смотрит.
Я опрокидываю остатки своего напитка, виски воздействует на мой организм, как жидкая храбрость. Стакан с решительным звоном падает на стол, когда я поднимаюсь на ноги.
— Ты прав. Мне надоело прятаться здесь.
Дмитрий кивает, что-то вроде одобрения мелькает на его лице. — Хорошо. Иди к ней.
Коридор простирается передо мной, каждый шаг эхом отражается от стен. Мое сердце колотится о ребра, когда я прохожу мимо знакомых дверей — комнаты Алексея, где он, вероятно, все еще выздоравливает, свободных спален, офисных помещений. Каждый шаг приближает меня к разговору, к которому я не уверен, что готов.
Но я не могу продолжать убегать. Не могу продолжать топить свои чувства в алкоголе, пока она сидит одна, вероятно, гадая, что, черт возьми, будет дальше. Вероятно, она планировала маршрут своего побега, зная Катарину.
  
Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться. Даже спасенная, она все еще думает на три хода вперед.
Ее дверь маячит передо мной, массивное дерево, которое с таким же успехом могло бы быть крепостной стеной. Я поднимаю руку, чтобы постучать, затем колеблюсь. Что именно я собираюсь сказать? Что я начал войну из-за нее? Что, увидев ее в той комнате, зная, что Антон планировал с ней сделать, что-то сломалось внутри меня?