Инженер 1: паровая империя (СИ)

— Всего понемногу! — великодушно распорядился Мещерский, явно желавший произвести впечатление. — И счет мне.
Гастон удалился, а мы расселись поудобнее. Балонов достал портсигар из серебра с гравировкой и предложил папиросы. Я взял одну, больше для приличия, хотя курить в прошлой жизни не любил.
Официант принес высокие бокалы из тонкого хрусталя и бутылку коньяка в запыленной оболочке, свидетельствующей о долгом хранении в погребах. Этикетка гласила: «Martell V. S. O. P.», что означало выдержку не менее четырех лет.
  
— Господа, — торжественно произнес Орлов, когда всем разлили янтарную жидкость, — за приятный вечер и прекрасных дам!
Мы чокнулись, и я пригубил коньяк. Вкус оказался удивительно мягким, бархатистым, с нотками ванили и дубовой коры. Ничего общего с суррогатами, которыми в XXI веке торговали в магазинах у дома.
— Недурно, — одобрил Фролов, причмокивая. — Правда, дороговато небось?
— Рубль за рюмку, — шепнул Мещерский. — Но оно того стоит.
Официант принес на подносе устрицы, разложенные на колотом льду. Моллюски лежали в створках раковин, политые лимонным соком. Рядом стояли щипчики и маленькие вилочки с двумя зубцами.
— Кто не пробовал устриц, смотрите на меня, — взял инициативу Балонов. Он подцепил щипчиками раковину, отделил вилочкой моллюска от створки и одним движением отправил его в рот. — Главное, не жевать, а сразу глотать.
Я последовал его примеру. Вкус оказался странным, соленым, с привкусом моря и легкой горчинкой. Не сказать, чтобы деликатес пришелся мне по душе, но отказываться было неудобно.
Внезапно в зале зазвучали первые аккорды рояля. Все разговоры стихли, все посетители повернулись к инструменту.
За роялем сидела женщина лет тридцати, в темно-зеленом платье с открытыми плечами. Волосы ее, огненно-рыжие, с медным отливом, уложены высокой прической, из которой выбивались несколько игривых локонов. Кожа молочно-белая, почти прозрачная, какая бывает у природных рыжеволосых особ. Лицо правильное, с тонкими чертами, небольшим прямым носом и полными губами, накрашенными алой помадой.
Но более всего поражали глаза. Большие, миндалевидные, зеленого цвета, подведенные темными тенями. Взгляд умный, слегка насмешливый, изучающий публику с высоты своего артистического превосходства.
Руки у нее длинные, с изящными пальцами, которые порхали над клавишами, извлекая мелодию такой красоты, что у меня перехватило дыхание.
— Шопен, — шепнул Телегин. — Ноктюрн ми-бемоль мажор.
Музыка лилась плавно, задумчиво, наполняя зал какой-то особенной грустью. Мадам Розали играла с закрытыми глазами, словно погрузившись в иной мир, где не существовало ни войны, ни разрушений, ни человеческих страданий.
Когда последний аккорд замер в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Розали встала, изящно поклонилась и произнесла по-французски нечто, чего я не расслышал из-за шума.
— Она говорит, что следующим номером будет романс в исполнении мадемуазель Селесты, — перевел Телегин, который, судя по всему, обладал чутким слухом и превосходно владел языком.
В зале появилась вторая дама, и я невольно выпрямился в кресле.
Селеста оказалась полной противоположностью рыжеволосой пианистке. Невысокая, изящная, почти хрупкая, она двигалась с той особенной грацией, которая отличает профессиональных актрис.
Платье из темно-синего шелка облегало фигуру, подчеркивая тонкую талию и округлость бедер. Декольте, хотя и не вызывающе глубокое, открывало точеные плечи и ключицы.
Волосы черные, как вороново крыло, уложены низким пучком на затылке, из которого выбивались две изящные пряди, обрамляющие лицо. Кожа смуглая, должно быть, в жилах текла кровь южанки, возможно, испанки или итальянки. Черты лица правильные, но свилетельствующие о недюжинном характере: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, упрямый подбородок.
А глаза… Господи, такие глаза я видел разве что на древних фресках. Огромные, темно-карие, почти черные, с длинными ресницами, смотревшие прямо в душу. Брови густые, изогнутые дугами, придавали лицу выражение гордости и независимости.
Губы полные, чувственные, накрашенные темно-красной помадой. На шее тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком, единственное украшение, намекающее на то, что дама не совсем утратила связь с приличным обществом.
Розали взяла несколько вступительных аккордов, и Селеста запела.
Голос у нее оказался низким, бархатистым, с той особенной хрипотцой, которая опьяняюще действует на мужчин. Она пела романс на французском языке, слов я не понимал, но музыка говорила сама за себя. Тоска, страсть, неразделенная любовь, все это слышалось в каждой ноте.
— Что она поет? — шепнул я Телегину.
— Песню об офицере, который уехал на войну и не вернулся, — так же тихо ответил тот. — А возлюбленная его ждет до сих пор у окна…
Мелодия закончилась, и снова грянули аплодисменты. Селеста поклонилась, улыбнулась и вдруг бросила взгляд на наш столик. На мгновение наши глаза встретились, и я почувствовал странное волнение.
— Видели? — толкнул меня в бок Мещерский. — Она на тебя смотрела!
— Показалось, — отмахнулся я, хотя сердце забилось чаще.
Розали и Селеста спустились с эстрады и направились к нашему столику. Офицеры вскочили, приветствуя дам.
— Господа, — произнесла Розали по-русски, хотя акцент выдавал француженку, — месье Гастон сказал, что вы желаете составить нам компанию?
— Будем счастливы! — воскликнул Мещерский, подавая ей стул. — Мадам Розали, ваша игра просто божественна!
— Вы слишком добры, господин поручик, — улыбнулась она, садясь. — А это ваши друзья?
Мещерский принялся представлять нас по очереди. Когда очередь дошла до меня, Селеста внимательно посмотрела в глаза:
— Капитан Воронцов? Приятно познакомиться. Я Селеста Дюбуа.
Голос ее звучал мягко, но в нем слышалась нотка насмешки, словно она разгадала во мне нечто забавное.
— Честь имею, мадемуазель, — поклонился я, целуя протянутую руку.
Кожа у нее теплая, с легким ароматом жасмина.
Официант принес еще два бокала и разлил шампанское. «Вдова Клико» оказалась восхитительной, игристое вино щекотало язык мелкими пузырьками.
— Итак, господа, — обратилась Розали ко всем, — расскажите, как вы оказались в нашем скромном заведении? Обычно офицеры предпочитают клубы, где можно в карты сыграть и перемолвиться крепким словцом.
— Мы как раз из такого клуба, — признался Орлов. — Резались там в карты, в бильярд. А теперь решили культурно отдохнуть.
— Культурно! — рассмеялась Селеста, и смех ее прозвучал как серебряный колокольчик. — Вы, господа офицеры, что разумеете под культурным отдыхом?
— Музыку послушать, с образованными дамами побеседовать, — ответил Балонов.
— А вот это уже похвально, — одобрила Розали. — Знаете, в Париже офицеры непременно посещают салоны, где обсуждают искусство, литературу… А у вас в России как?
— У нас по-разному, — вмешался Телегин. — В Петербурге и Москве есть салоны, где собирается интеллигенция. А в провинции, увы, развлечения попроще.
— А вы, капитан, — Селеста повернулась ко мне, — что предпочитаете? Карты или искусство?
Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение задумался, подбирая слова:
— Признаться, мадемуазель, я больше предпочитаю дела, которые приносят пользу людям. Инженерные проекты, технические усовершенствования… Но это не означает, что красота музыки оставляет меня равнодушным.
— Инженер? — заинтересованно подняла брови Селеста. — Как необычно! Расскажите, чем занимаетесь?
И я рассказал. О системе вентиляции в госпитале, о снижении смертности, о борьбе с консервативным начальством. Говорил просто, без лишних технических подробностей, но Селеста слушала внимательно, изредка задавая вопросы.
  
— Удивительно, — произнесла она, когда я закончил. — Значит, вы спасаете людей, применяя научные знания?
— Пытаюсь, — скромно ответил я. — Правда, не всегда получается.