Волчонок

Радиму тоже позволили за весло подержаться. Сам грести наравне с нурманами он не мог, но с небольшой помощью получалось.
Главное было в другом, в том, что Радима сажали на рум – гребную скамью. Это важно. У нурманов так заведено: даже будь ты трель-раб, холоп без права выкупа, если дозволят тебе сесть на скамью и взяться за весло – ты свободен. Хирдманом, человеком хирда-дружины, может, и не станешь, для этого другой обряд есть, но отныне ты – вольный человек. Хочешь – иди на все четыре стороны. А хочешь – останься и покажи, что достоин большего.
Викингом быть не просто, но интересно. Седмицу назад они были в одном городе, вчера – в другом, а сегодня здесь, в Изборске.
Изборск заново строился после недавнего пожара. И строился не так, как прежде. Княжьи люди теперь жить будут не в городке со всеми, а на крутом берегу в крепости, которую как раз сейчас и возводили. Строили всерьёз: сначала вал насыпали, взяв землю из выкопанного рва, а потом, уже на валу, крепкий частокол из ошкуренных дубовых бревён. Княжий городок, даже недостроенный, уже смотрелся грозно. Особенно если со стороны озера. И место выбрали хорошее. Так-то берега у озера заболочены да рогозом заросли, а тут место чистое да удобное. И гавань, и торг хоть куда, и торговать есть чем, потому что и купцов в Изборске немало, и своих мастеровых. Те, кстати, живут отдельно и не простым посадом, а тоже маленьким городком, за крепкими стенами.
Радим остановился поглядеть на стройку и задумался. О том, как не похож град Изборск на его родной Плесков. А ведь один народ и там и тут: словене-кривичи. И князья, что ими правят, тоже одного племени. Оба варяги да вдобавок – кровные родичи. Так что приходится здешний князь княжне Ольге дядей.
Вспомнил Радим об Ольге и опечалился. На самом деле он частенько о ней вспоминал – хоть и гнал мысли прочь, да не всегда получалось. Столько пережили вместе, а пришли за ней свои, и Ольга сразу забыла о Радиме, будто и не было его.
Хотя чему тут удивляться? Она – княжна, а он – сын охотника. «Раньше был сын охотника», – напомнил себе Радим. Теперь он – воин в дружине нурманского вождя. Ну, может, ещё не совсем воин, но непременно им будет. Знатным вождём, овеянным славой! А может, даже и князем станет. Построит себе крепость на таком же крутом берегу, сядет в высоком тереме, как Трувор-князь, и будет оттуда землями править. Пожалеет тогда Ольга, что так быстро его забыла!
* * *
Тем временем изборский князь Трувор, названный так в честь деда, сидел на положенном ему по обычаю высоком кресле. Но не в высоком тереме, а внутри обычного шатра.
Терем ему, взамен сгоревшего, ещё только строили. И не спешили. Большая часть артелей трудилась над возведением стен. То, что внутри, и подождать может. Недругов у изборского князя немало. За стенами домов от них не спрячешься.
Однако есть у тебя терем или нет, но если ты князь, то должен править. И не только повелевать, но и выслушивать подданных. И не только тех, с кем говорить приятно, но и тех, кто тебе не нравится…
Высокий седобородый старец с пронзительным взглядом, стоящий сейчас перед Трувором, был ему не люб. Хотя врагом тоже не был. Много чести жрецу-волоху враждовать с самим князем.
Выслушать, однако, следовало. Неприязнь у них с князем взаимная. Потому без важной причины волох бы не пришёл.
– …Капище Велесово на святой горе – наше, а жрецы там сплошь чужины, – говорил жрец, не сводя с князя тяжёлого взгляда. – И собираются там чужины, а что творят – неведомо. Может, не Велеса [19], а Чернобога [20] славят. Или Моране [21] жертвами кланяются…
 
Трувору тревоги волоха не были близки. Он, князь, и сам есть жрец Перунов. А Перун [22] Молниерукий посильней иных богов. Будь иначе, тогда бы он волоху кланялся, а не волох ему. Тем не менее оплот чужих богов под боком ему тоже не нужен. Где боги – там и те, кто им кланяется. А Трувору сейчас чужаки близ Изборска были не нужны. Все чудские племена, что платят сейчас дань ему и Вардигу, спят и видят, как бы от этой дани избавиться. И удерживает их лишь одно: страх перед ними, варягами. Ну и ещё потому, что племена эти друг с другом режутся уже не один век. И не любят друг друга так, что лучше варягу подчинятся, чем соседу…
– Что предлагаешь? – перебил жреца князь. – Толком говори!
– Так я и говорю! – рявкнул волох. – Чужих выгнать, а капище нам отдать! Уж мы-то, пресветлый князь, тебе неизменно верны!
Трувор хмыкнул.
– Что ж, пойди и возьми, – махнул он рукой. – Это ваше дело, жреческое. Я вмешиваться не стану.
Теперь волоху полагалось уйти. Но он не спешил. Топтался на месте, не решаясь сказать.
– Ну, что ещё? – недовольно поинтересовался Трувор.
– Пробовали. Не вышло у нас, – признался волох.
Вот так. Княжье дозволение им и не нужно было. А что нужно?
Впрочем, Трувор догадывался…
– Дружинников своих дай, – попросил жрец. – От твоих отбиваться не рискнут.
Так и есть. Не рискнут. Трувор задумался – надо ли это ему, встревать в склоки жрецов? Порубить чудинских богов недолго. Но не поднимутся ли после этого на изборского князя все подданные племена? Латгалы, ливы, земгалы, эсты… А у него, у Трувора, даже крепость не достроена.
– Я подумаю, – буркнул князь.
– Дело срочное! – возвысил голос жрец, видя, что князь к его просьбе не благосклонен. – Смотри, княже, время упустим…
– Ступай, волох, – утомлённо махнул рукой Трувор.
Жрец бросил на него мрачный взгляд исподлобья, но, не смея спорить, молча вышел из шатра.
  
Глава 7. Лесной зверь
 
Ольга
Из окошка лился весёлый утренний свет. В горнице пахло толчёными красками, чернилами, книжной пылью.
Ольга кое-как устроилась на неудобном высоком стульчике, выпрямила спину и развернула пергаментный свиток невиданной красоты и роскоши, покрытый ровными рядами чёрных знаков, изукрашенный красными узорчатыми буквицами.
– «Блаженнаго учителя нашего, – громко, медленно прочитала она, – Константина философа слово»…
– Постой, дева, – остановил её учитель. – Все ли буквы знакомы?
– Все, геронта [23] Никифор.
– Перечисли.
– Буки, люди, аз, живете…
– Довольно. Кто такой философ?
– Ну-у…
– А я говорил, – укоризненно произнёс монах. – «Философ» по-гречески означает – «тот, кто любит мудрость».
– Ясно, – послушно кивнула княжна, ёрзая на стульчике.
Это ещё хорошо, что ей вообще позволяют сидеть. Она видела, что прочие ученики геронты Никифора читают только стоя, из почтения к написанному слову.
– Что там тебе ясно? Мудрость – по-гречески «софия», – означает не просто разумность, но божественное высшее знание. Премудрость божию…
– А, понятно! – догадалась княжна. – Философ – тот, кто ведает тайны богов. Стало быть, Константин, что эту красивую книгу написал, – чародей, вроде батюшкиного годи Кольгрима…
Чернобородый монах закатил глаза. Маленькая язычница! Объяснить бы ей, что к чему! Девочка умна – поймёт… Но ему прямо запретили проповедовать. Князь Вардиг намекнул так, что яснее некуда. «Грамоте княжну учи, это дело полезное, а наговаривать дурное на наших богов не вздумай! Знаю я вас, греческих жрецов…»
Никифор мысленно перекрестился и подумал:
«Ничего, бесы будут побеждены, и воссияет свет истины!»
Он был ещё не стар и полон желания просвещать язычников. В Плесков прибыл из Киева, а в Киев из Велеграда Моравского, а туда – из самого Константинополя. Просвещение варварских князей считалось у ромеев чрезвычайно важным делом. Захватывать земли дикарей тоже, конечно, дело необходимое, государственное. Однако не менее важно овладеть и душами.