Полное посмертное издание. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)

Теперь все думают о подарках: чего бы такого крутого подогнать молодоженам.
Мы с Zicke уже определились, дарим им котенка-сибирячка с бантиком — огромный дефицит, между прочим; знал бы я — так пригоршню притащил бы из Шанхая. Тут я вообще что-то плохо подумал: ведь домашняя живность в этом мире — самый потребный товар. Не бизнесмен ты, Федя.
Семейное гнездо Потаповых (а-атставить такие мысли! нет, нет, мы еще не расписались!) хранит тепло молодых сердец на втором этаже левой стены Замка — там у нас двухкомнатный дворец с камином. Отказались мы от предложенного сектора в солидном бревенчатом доме рядом с таверной «Две стрелы» — решили, что не по рангу будет, да и неудобно как-то. В анклаве полно многодетных, нам же и замковой жилплощади хватит.
  
Джай живет рядом, в гостинице, как и Саджал Чандра Дас, или просто Алекс. Цыганенок Сашка просто обалдел от всего увиденного — твердо решил обосноваться в России, что не мешает ему гореть желанием гордо предстать в новом статусе перед родней. Правда, он все больше на судне, не оторвать. Самообразовывается. На причале постоянно девки — приходится гонять их на косогор, где возле Камня Влюбленных, огромной плоской каменной плиты, безжалостно отринутой в сторону трактором с целью открытия жерла обнаруженной подземной шахты, местный молодняк, млея, слушает умопомрачительные гитарные рулады на тарабарском языке.
Мауреры определялись достаточно долго. Сначала поехали было в Берлин — их там встречали как космонавтов: еще бы, такого кондитера заполучить! Немцы практичны — что им лишний пароход у пристани. А вот кондитер… Ули вернулся восторженный, но селиться там не захотел.
— Долго добираться, и от моря далеко. А город хорош — на Базель похож, только маленький.
Теперь им строят избу в Кенигсберге, это в Заречье.
Кстати, был вариант устроить свадьбу в Берлине: родство культур все-таки. Есть там на Унтер-ден-Линден, которую немцы уже успели одеть в брусчатку на всем протяжении — первично только вначале лежала, — уютное кафе-клуб с названием «U-Bahn», где в огромном подвале сделали второй зал, а спуск оформили в стиле метрополитена, со знаками и объявлениями, даже граффити есть.
Посмотрел Ули на выверенный европейский интерьер, прикинул что-то про себя и горестно молвил:
— Широты не будет, масштаба… Приучил ты меня, Тео, к русскому размаху, к этой самой… razgulnosty.
Груза тащим много. Судно загрузили плохо.
В смысле, неправильно посылочки распределили, хромает логистика: предназначенное Морскому Посту имущество и припасы оказались ближе к трюмным люкам, теперь шкиперу придется сначала идти туда, разгружаться, потом возвращаться к причалу Промзоны — и только после этакой петли заниматься основными делами. Но самая первая остановка еще ближе: у скалы Две Лошади мы высаживаем очередного отшельника в ранге егеря-лесничего — теперь он будет жить там.
Погода звенит.
В устье Сены бликует вытянутый серебристый клин — остановленная течением полноводной Волги неспешная французская водичка прорывается на оперативный простор. Место каталожное, журнальное — глубокий залив в форме буквы «3» врезается в ступенчатые высокие скалы, на небольших террасах которых высятся сосны и пихты, два бревенчатых балагана с навесами ждут очередных туристов, под козырьками стоят наготове мангалы, рядом скамейки, столики. Повыше турлагеря в кустистом распадке красуется крепкая изба с длинной трубой — вот там и будет жить смотритель участка. Антенны на крыше нет: она наверху, на высокой скале. Это переправленное сюда здание RV средних размеров — здесь их называют локалками.
Берегом в бухту не пройдешь: с обеих сторон пляжик прикрывают крутые обрывы, почти вертикально уходящие в воду, — из опыта знаю, что тут самый клев, только снасть поглубже опускай, и все получится. Говорят, от избы наверх идет извилистая узкая тропа, которая забирается в дальние ущелья, где и спрятаны лежки горных баранов, — вот бы время выбрать поохотиться… А где бараны, там и пумы могут быть, поэтому у егеря в друзьях собачка — удивительного вида молодой любопытный пес, как мне объяснил хозяин, помесь эрдельтерьера с колли. Не могу сказать, насколько такой микс эффективен в сторожевом или охотничьем аспекте, я не собачник: предпочитаю охотиться в одиночку.
Отшельника-смотрителя зовут Автандил Узарашвили — средних лет этнический грузин, вполне себе автандилистый, с толстыми волосатыми руками, тугим пузиком и свирепым лицом. Их целый клан: один в армии служит, а этот вот отчего-то захотел поотшельничать. Помогли ему сбросить RIB-моторку, выгрузили четыре бочки с топливом, пяток ящиков и десяток баулов. В основном все по мелочи: посуда, немного мебели, одежда, продукты и инструмент. Основное у него тут уже припрятано.
— Сейчас пойду генераторы откапывать — у меня их два, в разных местах зарыл, — похвастался хозяин.
Основательный человек, прямо бункерист.
— Автандил, а как насчет этой тропки горной? Визитов не опасаешься?
— Кто же ее найдет? — хмыкнул егерь. — Если и найдет, то не завидую: у меня там два капкана и самострел крупного калибра на взводе.
Очень основательный, прям как я.
Коротким гудком попрощавшись с райским уголком, шкипер осторожно снял мотобот с береговой кромки, медленно разворачиваясь, пошел задом. Автандил высоко поднял над головой «спрингфильд» с оптикой, зычно крикнул:
— Благодарю, камераден! Приезжайте дня через два, обещаю карский шашлык из молодого барашка, самый лучший на всей планете, я отвечаю!
Больше всего он мне напоминает Себастьяна Перейру, самого знаменитого торговца «черным деревом».
Нормально снаряжен человек, приблуд много, оптики. Только вот не под охотничью задачу снасти. Отчего-то мне кажется, что Автандил не столько будет егерствовать в лесах и горах, сколько тихушно кагэбэшничать по берегам рек. Место-то ключевое, мимо не проедешь: все заметит, сразу доложит.
После наших долгих и обстоятельных рассказов у Сотникова и в радиорубке, во время и после которых мне не раз приходилось уточнять и дополнять многие эпизоды незабываемого путешествия, Командор проникся гениальностью шанхайского и манильского опыта: коллегиально принято решение постепенно заселять нижнее течение Волги.
— Мегаполисы строить не будем: это могильщики цивилизации, — так он сказал в заключение.
Заселять реку есть кем.
Шериф анклава Петр Уксусников, перестав коситься на экипаж пришельцев после многочисленных проверок, как-то доверительно мне сообщил:
— Уже тринадцать отказников накопилось в анклаве. Не в тюрьму же их сажать. Надо шанс дать.
А куда их? А на выселки.
Не хотят люди работать по тем или иным причинам.
И налоги соответственно не платят — зачем им это? Природа планеты такова, что тут и собирательством с охотой прожить можно, причем даже без ружья, на одних силках да примитивных капканах. Ссылаются на «сложные жизненные обстоятельства», не позволяющие им… бла-бла-бла… Постепенно такие «мудрецы» становятся противниками всего, особенно власти — это самая крепкая база, красивая, начинают внутренне и внешне протестовать: а так не работать совсем уже удобно. Протестуют? Да мало ли… Против засилья и всепроникновения власти, ее же бездействия и невмешательства одновременно, против отсутствия равных прав и в то же время особых финансовых и трибунных льгот для себя лично — против всего, что их окружает. Ни в России, ни в Берлине, ни в Заостровской таких держать не получается. В морду, конечно, накатят, особенно за Волгой, но и пряник протянут: любят у нас сирых да оскорбленных.
  
Отказникам по-настоящему повезло — в Берне бы таких сразу упекли за колючку, на трудовую перековку с вьетнамской мотыгой, а в Маниле продали бы в рабство одному из многочисленных племен на Ганге.
В Союзе же карательный императив, постепенно все явственней вызревающий у руководства, сменился мягким «шанхайским подходом» — на пятьдесят километров ниже Заостровской отвели место под спецпоселение с названием… сначала хотели увидеть на карте района Выселки, но потом поселение назвали символично: Гайдики.