Построение квадрата на шестом уроке

 
 
И в город,
 
             уже
 
              заплывающий салом,
 
вдруг оттуда,
 
              из-за Невы,
 
с Финляндского вокзала
 
по Выборгской
 
              загрохотал броневик.
 
 
Почему город заплывал салом, я и сейчас не совсем понимаю – есть версии, но в них не уверен. С броневиком проще. На стене в школе у нас был изображен броневик, и Ленин на нем стоял и протягивал руку. Так что с броневиком все понятно было. И, конечно, «Аврора». Правда, Ленин, когда «Аврора» стреляла, был не на ней, а в Смольном. Да: броневик, шалаш, «Аврора», Смольный. Вот наша история.
  
Только сало-то все-таки тут при чем? Да и далее, после сала, как-то смысл затуманивался. Определенно, Маяковский – сложный поэт.
И тем не менее запомнилось очень легко – просто само влезло в голову.
Пришли родители. Удивились выбору. Проявления самостоятельности в семье ценились. Отец попытался проинтерпретировать поведение Керенского и разъяснить значение некоторых слов. Он мне всегда все объяснял обстоятельно. Я решил, что я кое-что стал улавливать. Были вопросы по форме – что смущало, так это сама «лесенка» Маяковского – я все еще не понимал, для чего так коряво печатают его стихи.
Не знаю, сам ли отец мой до этого додумался или их так учили в школе, но объяснение его было следующим. Он сказал: «Понимаешь, Маяковский выступал на площадях при большом скоплении народа, а звук в воздухе распространяется со скоростью триста шестьдесят метров в секунду, ну я тебе уже про это рассказывал, здесь неизбежна задержка фронта звуковой волны, – иными словами, Маяковский должен был выкрикивать слова по отдельности, чтобы каждое могли услышать на задних рядах, это и отражено в книге, тут просто показано, как это надо читать. Это же ораторские стихи, понимаешь?»
Я понял.
Я понял, что должен читать как оратор.
Жюри из шести человек сидело за тремя сдвинутыми столиками. Добрый дедушка Ленин, окруженный детьми, висел на стене. В состав жюри входили: наша учительница Вера Александровна, школьный библиотекарь, не помню имени-отчества (она всегда заставляла нас пересказывать содержание прочитанных книг, прежде чем выдать новые на руки), студентка-практикантка в квадратных очках, старшая пионервожатая, озадаченная еще и шефством над октябрятами, каковыми мы были, а также двое с виду суровых мужчин, что-то, вероятно, преподающих в старших классах (один из них, догадываюсь, был секретарем парторганизации преподавательского состава, или как она там могла называться).
Конкурсанты выступали с какими-то малышовыми несерьезными стихами, а члены жюри, с одинаковым вниманием всех выслушивая, поощряли каждого прочитавшего словами «очень хорошо» или «молодец, спасибо».
То-то будет, когда я выступлю!
Я чувствовал: у меня нет конкурентов.
По алфавиту мне надлежало читать где-то в середине мероприятия.
Когда пришла моя минута, я занял место перед жюри и объявил, как полагается, свой номер:
– Владимир Маяковский. «Ленин с нами».
После чего набрал воздуха в грудь и закричал:
– Купался!!!
Потом сделал необходимую паузу, чтобы воображаемая публика как бы на городской площади услышала мое «купался» в самых последних рядах, и выкрикнул имя того, кто собственно купался:
– Керенский!!!
И теперь уже – где купался (это была третья ступенька лесенки):
– В своей победе!!!
– Задав!!!
– Революции!!!
– Адвокатский тон!!!
Поглощенность образом поэта-трибуна не помешала мне заметить некоторую странность в поведении членов жюри – я уловил какое-то среди них шевеление.
– Но вот!!! – продолжал я, форсируя голос.
– Пошло по заводу!!! – продолжал я, стараясь призвать членов жюри к вниманию, тогда как шевеление среди них лишь увеличивалось.
– Едет!!!
– Едет!!! – кричал я.
– Кто едет?!!!
– Он!!!!!
Странно, но они слушали меня невнимательно, словно они вспомнили о своих каких-то делах (всех внимательно, а меня – нет). Библиотекарь отвернулась к стене, будто разглядывание Ленина с детьми ее более увлекало, чем то, что я про Ленина сейчас читаю. Иные и вовсе полезли под столы поднимать внезапно упавшие карандаши и другие предметы. Один из суровых мужчин внезапно решил полить цветы на подоконнике – он поспешно поднялся из-за стола и как-то бочком, отвернувшись от меня, словно я и не читал Маяковского, проскользнул к окну, взял лейку и, стоя спиной ко мне, стал поливать кактус. Одна лишь Вера Александровна смотрела на меня, как-то необычно высоко подняв брови (они слегка подергивались), так что я читал, обращаясь именно к ней, словно она одна заменяла всю массу народа на воображаемой площади:
– И в город!!!
– Уже!!!
– Заплывающий салом!!!
Тут и у нее упал карандаш, брови ее еще сильнее задергались, и она, спохватившись, полезла за карандашом под стол.
Мне некогда было отвлекаться на нюансы восприятия моего выступления, но так получалось, что самое главное про броневик, про то, что «была проста машина эта» и про «дыхание ее броневое», я читал в пустоту. Наверное, декламация стихов Маяковского действительно требует особой выразительности в подаче, и я решил утроить свою ораторскую энергию, дабы достучаться до сердец членов жюри.
– И снова!!!
– Ветер!!!
– Свежий и крепкий!!!
– Валы!!!
– Революции!!!
– Поднял в пене!!!
– Литейный!!!
– Залили!!!
– Блузы и кепки!!!
– Ленин с нами!!!
– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЛЕНИН!!!!!!
Я замолчал. Никаких «молодец, спасибо» или «очень хорошо» не последовало. Вместо этого прозвучало чьё-то хриплое: «Перерыв», – и члены жюри устремились к выходу.
Возможно, я бы забыл этот эпизод, но спустя годы мне, уже повзрослевшему, напомнили о нем родители. Оказывается, Вера Александровна после родительского собрания интересовалась у них, сам ли я выбрал Маяковского. По секрету она рассказала о сильнейшем впечатлении, произведенным выступлением их сына. Главная забота жюри была, оказывается, не расхохотаться в голос. Я понимаю. Сейчас. Хотя что тут смешного, думаю я сейчас. Мне и тогда казалось и сейчас кажется, что я выступил лучше всех. Ну, если не лучше, так – круче. Ведь круче?
Хотел бы я сейчас посмотреть на себя тогдашнего.
А все, наверное, потому, что я выглядел моложе, чем был – вот почему. Мне уже исполнилось восемь, и до завершения моего первого учебного года оставался всего месяц, а выглядел я на дошкольника, который только еще собирается взяться за ум. Честно признаться, это драма всей моей первой половины жизни – мне всегда давали меньше, чем мне было на самом деле.
Короче, я удивился, что не получил первое место. Своим выступлением я остался доволен. Досады не было, но было все-таки странно, что не оценили взрослого Маяковского. Адекватно поданного, хочется добавить сейчас.
А победителем была объявлена, кажется, Маша Татевосова – не то за пресловутое (на мой тогдашний взгляд) «я поведу тебя в музей», не то за что- нибудь вроде «я маленькая девочка, танцую и пою…» Или нет? Не помню уже. Может быть, и не она. Может быть, Наташа Баранова. Врать не буду.
Помню точно, что первым призом была книга «Сквозь ледяную мглу». Позже я узнал, что и там было про Ленина. Как он чуть не провалился под финский лед, когда уходил в эмиграцию, спасаясь все от того же Керенского. Хотя нет. О чем это я? Откуда Керенский? Керенского тогда еще и близко там не лежало.
    
По воротам
 
Помню свой первый опыт «боления». Спортивные состязания, конечно, я и раньше видел, но «проболел» по-настоящему, с нешуточными переживаниями, именно тогда – в мое белорусское лето 1964 года, когда взрослые взяли меня, семилетнего, к соседскому телевизору смотреть прямую трансляцию – наши против испанцев. Позже в моем сознании испанцы подменились немцами, и до недавнего времени я думал, что именно им тогда проиграла наша сборная. Матч запомнился другим: изматывающей «нервотрепкой» (взрослое слово) и какой-то вопиющей несправедливостью (помню, у телевизора то и дело ругали судью, а экзальтация взрослых по-своему откликалась в душе меня маленького). Когда же, где-то в конце игры, великому Яшину забили роковой гол, я впервые почувствовал, как рушится мир.