Неестественные причины. Тайна Найтингейла

— Потому-то меня и удивила отравленная смесь, — сказал Мастерсон. — Ведь влить карболку — это очень кропотливое дело, особенно когда надо заново запечатать бутылку, да еще убедиться, что получилась нужная концентрация и продукт имеет консистенцию и цвет молока. Это невозможно было сделать в спешке.
— Я не сомневаюсь, что на это потребовалось много времени и внимания. Но я, кажется, знаю, как это было сделано.
  
И Дэлглиш рассказал свою версию. Сержант Мастерсон, досадуя на себя, что не заметил очевидные вещи, сказал:
— Конечно. Должны были сделать именно так.
— Не должны, сержант. А возможно, сделали именно так.
Однако сержант Мастерсон уловил недостаток этой схемы, о чем тут же сказал Дэлглишу.
— Но это не относится к женщине, — ответил Дэлглиш. — Для женщины это было бы просто, особенно для определенной женщины. Хотя признаю, что мужчине это было бы труднее сделать.
— Значит, есть предположение, что молоко отравила женщина?
— Есть вероятность, что обе девушки были убиты женщиной. Но только лишь вероятность. Вы не слышали, Дэйкерс достаточно хорошо себя чувствует, чтобы можно было с ней поговорить? Доктор Снеллинг должен был посмотреть ее сегодня утром.
— Перед обедом звонила главная сестра и сказала, что девочка еще спит, но, возможно, будет готова говорить, когда проснется. Она сейчас под воздействием успокоительных средств, так что одному богу известно, когда это случится. Мне заглянуть к ней, когда буду в платном отделении?
— Нет. Я зайду к ней позже. Но вы могли бы проверить, действительно ли Фэллон возвращалась в Дом Найтингейла утром 12 января. Может быть, кто-то заметил, как она выходила. И где была ее одежда, когда она лежала в палате? Не мог ли кто-нибудь взять ее одежду и таким образом выдать себя за Фэллон? Маловероятно, конечно, но надо проверить.
— Инспектор Бейли уже проверил, сэр. Никто не видел, как Фэллон выходила, однако все признают, что она могла выйти из палаты незамеченной. Все были очень заняты, а у нее была отдельная палата. А если б они обнаружили, что в палате никого нет, то, наверно, решили бы, что она вышла в туалет. Одежда ее висела в шкафу у нее в палате. И ее мог взять любой, кто имеет право находиться в этом отделении, — конечно, при условии, что Фэллон заснула или вышла куда-то. Но все считают маловероятным, чтоб кто-нибудь это сделал.
— И я тоже. Мне кажется, я знаю, почему Фэллон вернулась в Найтингейл. Гудейл рассказала, что Фэллон получила подтверждение о беременности за два дня до своей болезни. Возможно, она не уничтожила эту бумагу. Если так, то это единственная вещь, которую ей не хотелось оставлять в комнате, чтобы кто-то посторонний мог ее найти. Этой справки совершенно точно нет среди ее бумаг. Я думаю, она вернулась, чтобы забрать ее, потом порвала и спустила ее в унитаз.
— Разве не могла она позвонить Гудейл и попросить ее уничтожить эту справку?
— Нет, это могло бы вызвать подозрения. Ведь она не была уверена, что к телефону подойдет сама Гудейл, а передать свою просьбу через кого-то другого наверняка не хотела. Такое настойчивое стремление поговорить с определенной ученицей и нежелание принять помощь от кого-то другого могло показаться довольно странным. Но это не более чем возможная версия. Обыск Дома Найтингейла закончен?
— Да, сэр. Ничего не нашли. Никаких следов: ни яда, ни того, в чем он хранился. В большинстве комнат имеются пузырьки с аспирином, а сестра Гиринг, сестра Брамфетт и мисс Тейлор хранят у себя небольшой запас снотворных таблеток. Но ведь Фэллон умерла не от отравления снотворным или наркотиком?
— Нет. Это средство действовало быстрее, чем снотворное. Надо набраться терпения, пока не получим результатов из лаборатории.
  
V
 
Ровно в два часа тридцать четыре минуты пополудни в самой большой и роскошной палате платного отделения сестра Брамфетт потеряла пациента. Она всегда думала о смерти именно так. Пациент потерян; битва окончена; она, сестра Брамфетт, потерпела личное поражение. Тот факт, что очень много битв было обречено на поражение, что противник, даже отброшенный в этой схватке, все равно был уверен в конечной победе, никогда не смягчал для нее этого ощущения поражения. В отделение сестры Брамфетт пациенты приходили не умирать, они приходили выздоравливать, и благодаря непреклонному стремлению старшей сестры помочь им они, часто к собственному удивлению, а иногда и вопреки собственному желанию, на самом деле выздоравливали.
Вряд ли она надеялась выиграть эту конкретную битву, однако признала поражение только после того, как мистер Кортни-Бриггз поднял руку, чтобы отключить капельницу. Безусловно, этот пациент боролся изо всех сил: трудный пациент, капризный пациент, но хороший боец. Это был состоятельный бизнесмен, чьи тщательно продуманные планы на будущее не включали, конечно, смерть в сорок два года. Она вспомнила тот взгляд невероятного удивления, чуть ли не возмущения, появившийся у него, когда он понял, что смерть — это не та сила, с которой он сам или его бухгалтер могли бы договориться. Сестра Брамфетт достаточно насмотрелась на его молодую вдову во время ее ежедневных визитов к больному, чтобы предполагать, что та будет сильно горевать или беспокоиться. Пациент был единственным человеком, который мог бы прийти в бешенство от того, что героические и дорогостоящие усилия мистера Кортни-Бриггза окончились неудачей, но, к счастью для хирурга, он-то как раз и не был в состоянии потребовать каких-либо объяснений или оправданий.
Мистер Кортни-Бриггз поговорит с вдовой и, как обычно, осторожно подбирая слова, выразит ей соболезнования и уверит ее, что сделал все, что было в человеческих силах. При этом размер счета послужит доказательством его уверений и, вне всяких сомнений, мощным противоядием от неизбежного чувства вины, что не удалось предотвратить тяжелую утрату. Кортни-Бриггз действительно очень хорошо умел разговаривать с вдовами, и — надо отдать ему справедливость — не только богатые, но и бедные получали утешение, когда он прикасался рукой к их плечу, выражая стереотипными фразами свое сожаление и поддержку.
Загнутым краем простыни сестра Брамфетт накрыла ставшее вдруг безучастным лицо. Закрывая мертвые глаза опытной рукой, она почувствовала, что глазные яблоки еще теплые под сморщенными веками. Она не испытывала ни горя, ни гнева. Только всегдашнюю мучительную тяжесть поражения, которая почти физически реальным грузом давила на усталые мышцы живота и спины.
Они одновременно отвернулись от койки. Взглянув на лицо хирурга, сестра Брамфетт поразилась его измученному виду. Казалось, он впервые тоже ощутил угрозу поражения и старости. Конечно, необычно было то, что пациент умер у него на глазах. Еще реже они умирали на операционном столе, хотя временами поспешное перемещение пациентов из операционной в отделение выглядело недостойно. Но в отличие от сестры Брамфетт мистеру Кортни-Бриггзу не надо было дежурить у своих пациентов до последнего вздоха. И все равно, ей не верилось, что его угнетала смерть именно этого пациента. В конце концов, это не было неожиданностью. И даже если б он был склонен к самокритике, ему не в чем себя упрекнуть. Она чувствовала, что на него давили более мелкие неприятности, и подумала, не связано ли это со смертью Фэллон. Он как-то сник, подумала сестра Брамфетт. И стал выглядеть сразу на десять лет старше.
Он шел впереди нее, направляясь к ее кабинету. Поравнявшись с кухней, они услышали голоса. Дверь была открыта. Ученица устанавливала на тележку подносики с чаем. Непринужденно облокотясь на раковину, сержант Мастерсон разговаривал с девушкой, он явно чувствовал себя здесь как дома. Когда сестра и мистер Кортни-Бриггз показались в дверях, девушка едва слышно пробормотала: «Здравствуйте, сэр» — и с неуклюжей поспешностью торопливо выкатила тележку в коридор. Сержант Мастерсон посмотрел ей вслед с терпеливой снисходительностью, затем перевел спокойный взгляд на старшую сестру. Казалось, он совсем не замечал мистера Кортни-Бриггза.