Неестественные причины. Тайна Найтингейла

Ни слова не говоря, он прошел мимо нее в комнату. Квадратная душная коробка, пропитанная запахом полироля и заставленная громоздкой мебелью, которая считалась очень престижной лет десять-пятнадцать назад. Хотя окно было открыто и тюлевые занавески отдернуты, воздуха не хватало. Казалось, его весь поглотили судебно-медицинский эксперт и дежурный полицейский, оба довольно крупные мужчины.
  
Предстояло осмотреть еще один труп, только на сей раз это не входило в его обязанности. Ему нужно было лишь мельком, как бы сверяясь с памятью, взглянуть на коченеющее тело, лежащее на кровати; при этом он отметил с каким-то отстраненным интересом, что ее левая рука свисает с кровати, длинные пальцы скрючились, а шприц для подкожных инъекций все еще торчит в предплечье — этакое металлическое насекомое с ядовитым хоботком, глубоко вонзенным в мягкую плоть. Смерть еще не лишила ее своеобразного обаяния — пока еще не лишила. Но довольно скоро это произойдет, со всей безобразной унизительностью разложения.
Судебно-медицинский эксперт, обливаясь потом, хоть и был без пиджака, говорил что-то извиняющимся тоном. Отвернувшись от кровати, Дэлглиш разобрал слова:
— И раз Новый Скотланд-Ярд находится так близко отсюда, а второе письмо адресовано лично вам… — Эксперт замялся в нерешительности. — Она сделала себе инъекцию эвипана. Первая записка не оставляет сомнений. Это совершенно ясный случай самоубийства. Поэтому-то полицейский и не хотел звонить вам. Считал, что вам незачем приходить; только лишний труд. В общем-то здесь ничего интересного.
— Я рад, что вы все-таки позвонили, — сказал Дэлглиш. — И для меня это не составило труда.
Два белых конверта: один запечатанный и адресованный ему, другой — незапечатанный — был надписан: «Любому заинтересованному лицу». Может, она усмехнулась, написав эту фразу, подумал он. Под взглядами врача и полицейского Дэлглиш развернул письмо. Оно было написано совершенно твердым, четким, заостренным почерком. Он вдруг с некоторым удивлением подумал, что впервые видит ее почерк.
«Вам, конечно, не поверят, но вы были правы. Это я убила Этель Брамфетт. Убила впервые в жизни, и для меня важно, чтобы вы знали это. Я сделала ей укол эвипана так же, как вскоре сделаю себе. Она думала, что я ввожу ей успокоительное. Доверчивая бедняжка Брамфетт! Из моих рук она бы запросто приняла и никотин, и тоже ни минуты не сомневалась бы.
Я надеялась, что смогу жить, принося какую-то пользу. Этого не получилось, а у меня не тот характер, чтобы примириться с неудачей. О сделанном не жалею. Так было лучше для больницы, для нее и для меня. И меня не могло удержать то, что Адам Дэлглиш смотрит на свою работу как на воплощение основ нравственности».
Она ошиблась, подумал он. Они не то чтобы не поверили ему. Они потребовали (и вполне разумно), чтобы он нашел какие-нибудь доказательства. Он же не нашел ничего ни тогда, ни после, хотя продолжал расследование, будто это стало для него делом кровной мести, возненавидев и себя, и ее. А она ничего не признала: ни на минуту не поддалась панике, не потеряла самообладания.
После возобновленного следствия по делу Хедер Пирс, а также после дознаний по делу Джозефин Фэллон и Этель Брамфетт осталось очень мало неясностей. Наверное, коронер понимал, что достаточно уже было всяких слухов и домыслов. Он ни разу не попытался отклонить вопросы присяжных к свидетелям, ни даже как-то управлять судебной процедурой. История Ирмгард Гробел и Штейнхоффской лечебницы вышла наружу, и сэр Маркус Коуэн, сидевший рядом с Дэлглишем позади присяжных, выслушал ее с каменным лицом, на котором застыла маска боли. После дознания Мэри Тейлор подошла к нему, отдала свое заявление об уходе и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. В тот же день она покинула больницу. На этом для больницы Джона Карпендара все и закончилось. Ничто больше не обнаружилось. Мэри Тейлор осталась на свободе; на свободе, чтобы найти себе такое пристанище и такую смерть.
Дэлглиш подошел к небольшому камину. Внутри камина, отделанного ядовито-зеленым кафелем, лежал пыльный веер и стояла банка из-под варенья, заполненная сухими листьями. Он осторожно вынул их, чтобы не мешались. Он ощутил на себе равнодушные взгляды врача и полицейского. Что, по их мнению, он делал? Уничтожал улики? А чего ради им беспокоиться? У них уже есть своя бумажка, которую можно внести в дело, представить в качестве свидетельства, подшить в папку и забыть. А эта касалась только его.
Встряхнув листок, чтобы он раскрылся, Дэлглиш положил его в углубление дымохода и, чиркнув спичкой, поднес пламя к уголку листа. Но тяга была плохой, а бумага плотной. Ему пришлось взять письмо в руки и тихонько шевелить его, пока почерневший листок, опалив ему кончики пальцев, не вырвался наконец из державшей его руки и не исчез в темноте дымохода, где его подхватило и понесло вверх, навстречу летнему небу.
  
II
 
Десятью минутами позже в тот же день мисс Бил проехала через главные ворота больницы Джона Карпендара и остановилась у сторожки привратника. Ее приветствовал новый привратник, моложе своего предшественника, одетый в летнюю форму.
— Инспектор Генерального совета медсестер? Доброе утро, мисс. Боюсь, отсюда не очень удобный проезд к новому зданию медучилища. Пока это временное помещение, мисс, которое построили, расчистив место после пожара. Это совсем рядом со старым училищем. Вам надо только свернуть…
— Хорошо. Спасибо, — сказала мисс Бил. — Я знаю дорогу.
У входа в травматологическое отделение стояла карета «скорой помощи». Когда мисс Бил медленно проезжала мимо, из дверей вышла Дэйкерс — в кружевной шапочке и с голубым поясом штатной медсестры, — быстро переговорила о чем-то с санитарами и осталась следить за переноской пациента. Мисс Бил показалось, что она стала выше ростом и увереннее в себе. Не осталось и следа от прежней запуганной ученицы. Значит, Дэйкерс сдала экзамен. Ну что ж, этого следовало ожидать. Надо думать, и двойняшки Берт тоже поднялись на следующую ступеньку и работают где-нибудь в этой больнице. Но произошли некоторые изменения. Гудейл вышла замуж: мисс Бил видела объявление в одной из центральных газет. А Хилда Ролф, по словам Анджелы, работает медсестрой где-то в Центральной Африке. Так что сегодня предстоит познакомиться с новой директрисой. И с новой главной сестрой. Мисс Бил подумала о Мэри Тейлор. Она наверняка где-то неплохо устроилась, не исключено даже, что по-прежнему работает медсестрой. Люди, подобные Мэри Тейлор, всегда выходят сухими из воды.
Она проехала по знакомой дороге мимо высохших от летней жары лужаек, цветочных клумб, покрытых яркими пятнами распустившихся роз, и свернула в зеленый туннель под деревьями. Воздух был теплый и неподвижный, узкая дорога пестрела яркими солнечными зайчиками. Вот и последний памятный поворот. И Дом Найтингейла, вернее, то, что от него осталось, предстал перед ней.
Опять, как когда-то, она остановила машину и уставилась на открывшуюся ей картину. Дом выглядел так, будто гигантский мясницкий нож грубо разрезал его надвое, бессмысленно изуродовав живое существо, выставив напоказ любому зеваке его позор и наготу. Лишенная перил, безжалостно разбитая лестница закручивалась в никуда; на площадке второго этажа возле растресканной панели висела на нитке шнура хрупкая лампочка; внизу фасадные арочные окна без стекол походили на изящную аркаду из резного камня, сквозь которую виднелись поблекшие обои с более яркими пятнами там, где когда-то висели картины и зеркала. С остатков потолка, словно щетина на щетке, торчали оголенные провода. Возле дерева перед домом была сложена пестрая коллекция каминов, каминных полок и кусков резных деревянных панелей, явно отобранных для сохранения. На полуразрушенной задней стене черным силуэтом на фоне неба стоял человек и беспорядочно долбил по шатающимся кирпичам. Один за другим они падали на каменную груду внутри здания, взвивая вверх фонтанчики пыли.