Неестественные причины. Тайна Найтингейла

— А книга была возвращена, сэр?
— Да, только анонимно, и они не могут сказать точно, когда именно. Возможно, это случилось в среду после смерти Пирс. Кто-то оставил ее на тележке с документальной литературой. Когда библиотекарша пошла, чтобы положить на тележку партию возвращенных книг, она увидела эту книгу и отнесла к столику выдачи, чтобы зарегистрировать и отложить для возврата в ту библиотеку, откуда ее брали. Никто не видел, кто именно ее принес. В этой библиотеке бывает особенно много народу, а доступ к полкам свободный. Люди приходят не только чтобы вернуть книги, и не каждый подходит к столику выдачи. Так что довольно просто было бы пронести книгу в корзинке или кармане и потом незаметно положить ее среди прочих на тележку. Библиотекарша, которая обнаружила книгу, дежурила на выдаче большую часть дня, а младшая сотрудница относила книги к тележке. Девушка не справлялась с работой, и тогда библиотекарша пошла ей помочь. И сразу заметила эту книгу. Это было примерно в половине пятого. Но книгу могли положить туда в любое время.
  
— Есть отпечатки пальцев, сэр?
— Ничего существенного. Несколько расплывчатых пятен. Она перебывала в руках множества библиотечных работников и бог знает скольких читателей. А что вы хотите? Они же не знали, что книга является уликой в расследовании убийства. Однако в ней есть кое-что интересное. Взгляните.
Он открыл ящик стола и вытащил толстую книгу в темно-синем матерчатом переплете с вытисненным на корешке библиотечным номером. Мастерсон взял ее и положил на стол. Потом сел и осторожно, не спеша раскрыл. Это было тщательно документированное и беспристрастное описание различных судебных процессов над военными преступниками, проводившихся в Германии с 1945 года, сделанное королевским адвокатом, входившим когда-то в штат главного военного прокурора. В книге было лишь несколько иллюстраций, и только две из них относились к Фельзенхаймскому процессу. На одной был изображен общий вид зала суда, где на скамье подсудимых неясно вырисовывалась фигура врача, а на другой была фотография коменданта лагеря.
— Здесь упоминается Мартин Деттинджер, правда, мельком, — сказал Дэлглиш. — Во время войны он служил в Уилтширской легкой пехоте, а в ноябре 1945 года был назначен членом военной комиссии, созданной в Западной Германии для разбирательства по обвинению в военных преступлениях четырех мужчин и одной женщины. Такие комиссии были образованы по Особому военному распоряжению от июля 45-го, и эта комиссия состояла из председателя — бригадира Гренадерского гвардейского полка, четырех офицеров, среди которых был и Деттинджер, и военного прокурора, назначенного главным военным прокурором. Как я уже сказал, их задачей было судить пять человек, которые будто бы — вы найдете обвинительный акт на странице 127, — «действуя сообща и преследуя общую цель, а также действуя за и от имени тогдашнего германского рейха, примерно 3 сентября 1944 года сознательно, преднамеренно и преступно оказывали пособничество, подстрекали и участвовали в умерщвлении 31 человека польской и русской национальности».
Мастерсона не удивило то, что Дэлглиш был способен процитировать обвинительный акт слово в слово. Такая способность точно и четко запоминать и представлять данные была чисто профессиональным приемом. Дэлглиш владел им лучше многих других, и если уж он захотел поупражняться, то вряд ли сержанту следовало прерывать его. Мастерсон промолчал. Он заметил, что старший инспектор взял большой серый камень правильной яйцевидной формы и медленно поворачивал в пальцах. Вероятно, камень попался ему на глаза в парке и он взял его, чтобы использовать в качестве пресс-папье. Сегодня утром этого камня на столе точно не было. Усталый, измученный голос продолжал:
— Эти мужчины, женщины и дети были евреи, угнанные на работы в Германию; им сказали, что они страдают туберкулезом. Их отправили в Западную Германию, в больницу, которая первоначально предназначалась для лечения душевнобольных, но с лета 44-го года использовалась не для лечения, а для умерщвления. О том, сколько душевнобольных немецких пациентов было там убито, никаких сведений нет. Сотрудники давали подписку о неразглашении того, что там происходит, однако в окрестностях ходило много всяких слухов. Третьего сентября 44-го года польские и русские граждане были перевезены в лечебницу. Им сказали, что они должны пройти курс лечения от туберкулеза. В ту же ночь им всем: мужчинам, женщинам и детям — сделали летальные инъекции, а к утру они умерли и были похоронены. Именно за это преступление, а не за убийство немецких граждан и судили пятерых обвиняемых. Один из них был главный врач Макс Клейн, другой — молодой фармацевт Эрнст Гумбанн, еще один — старший фельдшер Адольф Штрауб и восемнадцатилетняя медсестра без квалификации — Ирмгард Гробел. Главного врача и старшего фельдшера признали виновными. Врача приговорили к смертной казни, а фельдшера — к двадцати трем годам тюремного заключения. Фармацевту и девушке вынесли оправдательный приговор. На странице 140 можете найти, что говорил ее адвокат. Лучше прочтите это вслух.
Удивленный Мастерсон взял книгу и открыл сто сороковую страницу. И начал читать. Голос его звучал неестественно громко.
— «Данное разбирательство проводится над обвиняемой Ирмгард Гробел не за участие в умерщвлении немецких граждан. Нам также известно, что это делалось в соответствии с законом Германии, объявленным единолично Адольфом Гитлером. Начиная с 1940 года по распоряжению высших инстанций многие тысячи душевнобольных немцев были умерщвлены в полном соответствии с законом. С точки зрения морали эти действия можно оценивать как угодно. Вопрос не в том, считали ли сотрудники Штейнхоффской лечебницы такие действия аморальными или милосердными. Вопрос в том, считали ли они их законными. Свидетелями было доказано, что такой закон существовал. И Ирмгард Гробел, если она имела отношение к смерти этих людей, действовала в соответствии с законом.
Однако нас сейчас интересуют не душевнобольные. С июля 1944 года тот же самый закон был распространен на иностранных рабочих с неизлечимой формой туберкулеза. Можно было бы утверждать, что обвиняемая не сомневалась в законности таких умерщвлений, видя, как немецких граждан избавляют от страданий в интересах государства. Но я этого не утверждаю. Мы не можем судить о том, что думала обвиняемая. Однако в тех убийствах, которые рассматриваются данным судом, она не была замешана. Транспорт с русскими и поляками прибыл в Штейнхофф 3 сентября 1944 года в половине седьмого вечера. В этот день Ирмгард Гробел возвращалась из отпуска. Суд уже знает, что она вошла в сестринское общежитие в половине восьмого и переоделась в форму. В промежуток времени между тем, как она вошла на территорию лечебницы, и тем, когда пришла на сестринский пост в корпусе «Д», она разговаривала с двумя другими медсестрами, свидетельницами Виллиг и Роде. Обе эти женщины показали, что они не сообщили Гробел о прибытии транспорта. Итак, Гробел приходит на сестринский пост. После тяжелой дороги она устала и плохо себя чувствует. Она даже думает, не попросить ли ей разрешения уйти с дежурства. В этот момент раздается телефонный звонок доктора Клейна. Суд заслушал показания свидетелей об этом разговоре. Клейн просит Гробел заглянуть в аптечку и сказать ему, каковы там запасы эвипана и фенола. Вы слышали, что эвипан поступал в упаковках на двадцать пять инъекций, при этом для одной инъекции нужна была одна капсула порошка эвипана и одна ампула дистиллированной воды. Эвипан и фенол вместе с другими сильнодействующими лекарственными средствами хранились на сестринском посту. Гробел проверяет запасы и сообщает Клейну, что в аптечке имеется две упаковки эвипана и примерно 150 миллилитров жидкого фенола. Тогда Клейн приказывает ей подготовить весь имеющийся эвипан и фенол для фельдшера Штрауба, который придет за ними. Он также приказывает, чтобы она передала ему двенадцать шприцев емкостью 10 мл и определенное количество больших игл. Обвиняемая заявила, что он ни разу не упомянул, для какой цели понадобились эти лекарства, и, как вы слышали от обвиняемого Штрауба, он также не поставил ее в известность.