Мимолетная страсть

Чарлз прокашлялся. Этот нервный звук показался слишком громким в каменном помещении. Финеас осторожно выглянул из-за драпировки. Чарлз стоял бледный, глаза его впали. Он молча покачал головой в ответ на вопрос.
— И это только одна из сделанных тобой ошибок, — продолжал Реншоу. — А еще стрельба в гостинице вместо быстрого и тайного отъезда. А теперь нам нужно избавляться от тех, кто, вполне вероятно, уже успел рассказать другим о том, что им известно.
— Но ведь сегодня ночью все закончится, к утру мы будем во Франции, а к обеду в Париже, — произнес Чарлз, стараясь говорить непринужденно, но голос его дрожал.
Финеас вслушивался в неторопливые шаги Реншоу, бродившего по комнате.
— Ну, во всяком случае, в этой комнате все правильно.
Он погладил резьбу на одном из стульев в каких-то нескольких дюймах от места, где прятался Финеас. Прошел почти год, как он в последний раз видел Филиппа. Лицо его постарело и сделалось жестче, слишком стар для жены такой молодой и миловидной, как Эвелин. И все же Реншоу излучал власть и решимость.
— Я рад, что ты хоть что-то сделал правильно, Чарлз, ради своего же блага. L’empereur не обладает терпением. Он не терпит ошибок и болванов, которые их совершают. В особенности если эти болваны — англичане.
— Но ты такой же англичанин, как я! — возразил Чарлз.
Филипп хмыкнул:
— Наполеон сделал меня Comte d’Elenoire  [2]. Это титул моего деда. Я отрекся от своего английского наследия.
— Но я же все равно буду графом Эшдаун, правда? — спросил Чарлз.
Филипп засмеялся и хлопнул его по плечу.
— Конечно, милорд граф, но если с этой минуты у нас все пойдет хорошо, мы с тобой прибудем в Париж, предъявим наш приз Наполеону, и твоя награда значительно превзойдет простое графство.
Филипп дождался, пока Чарлз расслабится и улыбнется, и снова подался вперед.
— Но больше никаких ошибок. Живыми это место должны покинуть только мы. Ты меня понял?
Невысказанная угроза тяжело повисла под балками потолка.
— А что насчет моей матери? — осторожно спросил Чарлз, но Филипп уже поднялся на возвышение, не ответив на его вопрос.
— Ну что, пройдемся еще разок?
— Конечно, — промямлил Чарлз.
Филипп остановился позади первого стула.
— Граф Эшдаун, это ваше место, — произнес он. — Я сяду в середине, а леди Онория займет последний стул.
Он показал на табурет у ног Чарлза.
— Притворщик Людовик будет сидеть тут.
Он подошел к задрапированной конструкции, сияя глазами, как мужчина, спешащий к любимой женщине. Благоговейно потрогал драпировку, влюбленными глазами посмотрел на позолоченную букву «Н» и снова повернулся к Чарлзу.
— Полагаю, ты прочитал отчет о суде над Людовиком Шестнадцатым?
— Да, — ответил Чарлз. — Мы будем следовать ему?
— До последней буквы. Если герцог Орлеанский пожелал прикинуться королем Франции, мы будем судить его, как судили когда-то его брата. Мы будем его трибуналом, чтобы история не смогла обвинить нас в том, что мы не следовали протоколу.
Филипп дернул за холст, тот с шорохом упал на пол. Свет факела блеснул на смертельном клинке, воткнутом в отполированное дерево. Финеас уставился на гильотину. Теперь он понял, в чем заключается план мести Филиппа.
Реншоу провел ладонью по гладкому дереву, проверил остроту лезвия большим пальцем.
— Я, — почти нежно произнес он, слизнув кровь с пальца, — буду палачом во славу Франции. Он расплатится за оскорбление.
Чарлз кашлянул.
— Мы убьем его здесь? В этой самой комнате?
Филипп повернулся к нему, вскинув брови.
— Разумеется! Если мы повезем его назад во Францию живым, всегда есть риск, что сочувствующие роялисты его освободят. — Он взял большую шкатулку и протянул ее Чарлзу. — Разве тебе не кажется, что намного удобнее просто привезти туда его голову?
Чарлз довольно долго молчал.
— А моя мать? — спросил он наконец.
— Вряд ли она впишется во французский двор. Ты и сам это знаешь.
Филипп быстро направился к двери, не дав Чарлзу возможности ответить.
 
— Идем, лорд Эшдаун, в библиотеке есть бренди. Выпьем за наш успех.
Чарлз не стал возражать против судьбы, уготованной его матери. Он просто молча поплелся за Филиппом.
Финеас дождался, пока их шаги затихнут, провел рукой по грубой щетине на подбородке. Время поджимает, король Франции может появиться тут в любую минуту. Долг требовал, чтобы он нашел Адама и рассказал ему про зловещий план Реншоу.
Но любимая женщина оказалась тут узницей, одной из «ошибок», которую Филипп намерен исправить, если его никто не остановит.
Нужно принять решение, и какой бы выбор он ни сделал, кто-нибудь погибнет.
  
Глава 51
 
Онория поднималась по темной каменной лестнице, зажав в руке нож. Ее тошнило, костяная рукоятка выданного Филиппом оружия была скользкой от пота.
Как все могло до такого дойти?
Она ожидала, что Чарлз поставит Филиппа на место, но тот стоял и молчал, когда Реншоу требовал, чтобы она объяснила, почему все пошло наперекосяк — как будто вина лежит на ней.
Изабель.
Ее имя просачивалось в сознание Онории, как яд. Онория содрогнулась. Филипп Реншоу смотрел на нее ледяными глазами, полными отвращения. Именно тогда она поняла, что дело приняло смертельный оборот.
Тошнота снова подступила к горлу, ужас, словно въевшийся в кости, заставил ее споткнуться на ступеньке. Она схватилась за стену и сразу отдернула руку — камни оказались ледяными.
Филипп грубо потребовал, чтобы она разобралась с гибельной путаницей, которую устроили Изабель, Робин и Марианна. По его взгляду и кинжалу в руке Онория поняла, что, если она хочет добраться до Парижа живой, ей придется повиноваться.
Но уж когда она окажется там, то непременно расскажет императору до мельчайших подробностей об этом омерзительном оскорблении и тогда полюбуется, как дрожит Филипп.
Наверняка Наполеон Бонапарт, величайший из всех людей на свете, поймет ее. Она всего лишь пыталась немного улучшить свое благосостояние, а в этом ничего ужасного нет, верно?
А ведь она ни в чем не повинна, ну право же. Она просто высказала Чарлзу предположение, что если бы с Робертом произошел несчастный случай, то сам Чарлз сумел бы подняться на ступеньку выше.
Но Онория вовсе не ожидала, что Чарлз застрелит собственного брата! С ядом все получилось бы гораздо незаметнее. После этой ошибки именно ей пришлось ликвидировать последствия, чтобы избежать катастрофы. Она подделала завещание, точнее, написала новое, чтобы состояние Изабель не уплыло из рук Мейтлендов. Если бы той позволили прикарманить денежки и все те богатые поместья, с чем осталась бы Онория?
Без гроша.
Онория остановилась на площадке и посмотрела на каменный крест, вырезанный в стене. Людям Генриха VIII удалось разрушить его лишь частично.
Вот и она, как тот крест, побитая, но не сломленная. После того как ее муж спустил все деньги Мейтлендов за игорными столами, ей пришлось вести почти нищую жизнь. Страсть к азартным играм, несчастная склонность, которую унаследовал Чарлз, но, как и в случае с отцом, удача отворачивалась от него при каждом броске костей.
Было жизненно важно (и очень просто) завладеть состоянием Изабель. Онория увидела еще один шанс, когда Филипп Реншоу обратился к ней за помощью. Ему требовался партнер для выполнения его плана, кто-нибудь, имеющий владения на морскому берегу, — он задумал заставить короля Франции заплатить за пренебрежительное отношение к нему. Онория всегда знала, что Филипп человек опасный, но не настолько же? Когда-то он был истинным джентльменом, просто честолюбивым, как и она сама.
«Как же все могло до такого дойти?» — снова спросила она себя.
Изабель оказалась умнее, чем они думали.
Онории до сих пор не верилось, что маркиз Блэквуд, человек, который мог получить любую красавицу в Англии, вдруг захотел Изабель. Она своими руками превратила Изабель в унылую безвкусную зануду, которую не захотел бы никто, особенно такой великолепный образчик мужественности, как Блэквуд.