Парижанки

* * *
И наконец ей пришло письмо из красивого белого здания на берегу Потомака. В послании значились имя и адрес, и эти скупые строки наполнили сердце Оливии счастьем.
Поначалу она вознамерилась немедленно отправиться к нему. Но потом вспомнила свои первые месяцы дома, в США: невидимые стены, которые отгораживали ее от остальных; невозможность объяснить близким, что ей пришлось пережить. Оливия не жаловалась, но иногда ей казалось, что из одной тюрьмы она попала в другую. Лишь спустя год девушка понемногу начала приходить в себя.
  
Оливия понимала, что ее странная замкнутость и отчужденность удивляет семью, а внезапные приступы слез или ярости по-настоящему пугают родных. Все спрашивали, что случилось и чем ей помочь, но если она пыталась что-то объяснить, слова застревали в горле. Потребность побыть одной была сильнее, чем потребность в участии близких.
Доктор Карлблум, семейный врач, который еще в детстве лечил ее от ветрянки и свинки, изо всех сил пытался помочь, выписывая тоники и успокоительные микстуры. Но организм девушки подтачивала не ветрянка или свинка. Тоники не помогли, а успокоительные она тайком выливала в раковину.
Это была долгая одинокая дорога.
И Джек тоже сейчас идет по ней. Он, как и Оливия, старается привыкнуть к существованию, которое кажется нормальным, но совершенно чуждым. Бросившись сейчас ему на шею и предъявив на него права, Оливия совершит непоправимую ошибку. К тому же она допускала, что Джек может не обрадоваться встрече с ней.
Кто знает, сохранил ли он былые чувства, ведь с их последней встречи прошло уже два года. Может, он уже успел забыть свою селянку и нашел другую. Или стал совсем другим, пострадав эмоционально или физически.
Ради себя самой Оливия должна была сдержать свой порыв, чтобы уберечься от возможной боли и разочарования. Она столько ждала, что глупо терять самообладание в последний момент, рискуя все испортить.
Нет, она не станет торопиться.
Загрузив необходимые вещи в свой старый «форд», девушка поехала самой длинной окружной дорогой. Ее пикап с деревянными бортами не отличался надежностью: чуть разгонишься, и стенки начинали нещадно трястись, готовые разлететься на части. А поскольку весь кузов был забит мольбертами, холстами и коробками с красками, на любом резком повороте поклажа грозила разлететься по всей дороге.
Кроме принадлежностей для рисования в пикапе лежали матрас, спальный мешок и палатка. Если на пути не попадалась ферма с дружелюбными хозяевами или дешевая гостиница, девушка ночевала в палатке, а то и прямо в кузове. По пути Оливия питалась тем, чем ее угощали, и рисовала то, что выбирали глаза.
Возможно, результатом этой поездки станет выставка ее осенних пейзажей в какой-нибудь маленькой галерее.
Но главное — она с каждым днем приближалась к Джеку, хотя то и дело заставляла себя остановиться, достать мольберт и рисовать, чтобы разум очистился, а сердце замедлило бег.
Почти восемь лет назад она уехала из Америки — опрометчивая и беззаботная сорвиголова в поисках новых приключений. Домой она вернулась совсем другой женщиной. Она боролась с нацистами, общалась со знаменитостями, побывала в гестаповском застенке. Ее взял под свою опеку Герман Геринг и учила премудростям жизни Коко Шанель. Арлетти подарила ей перстень с рубином в память об их встрече. Оливию любили двое мужчин, одного из которых уже нет на свете. Жизнь дарила ей ярость и горе, любовь и утрату, счастье и ужас, чтобы она смогла лучше понять саму себя, свои! силу и слабости, предел своей прочности. Теперь Оливия приняла себя такой, какой стала, и была готова начать жизнь с чистого листа. Выла готова любить и быть любимой.
Наконец ее путь завершился.
* * *
Ферма располагалась в долине недалеко от Сидар-Фолс. Сначала девушка увидела ряды силосных башен, поблескивающих на солнце, а потом, на спуске с холма, пейзаж раскрылся перед ней как на ладони: большой фермерский дом посреди полей кукурузы, ячменя, пшеницы и ржи, а рядом с ним — огромный старинный красный амбар.
Оливия подъехала к дому по грунтовой дороге, восхищаясь аккуратностью и ухоженностью фермы. Стоявшая невдалеке техника была не новой, но сияла чистотой и свежей смазкой. Лошади с любопытством подходили к ограждению загонов, когда ее «форд» с грохотом проезжал мимо. Три или четыре ретривера побежали рядом с машиной, беззлобно гавкая в качестве приветствия. И вот девушка добралась до белоснежного, крытого деревянной щепой дома и с широким крыльцом впереди.
На крыльце сидел старик в рабочем комбинезоне с книжкой и кружкой кофе. Когда Оливия остановилась, он поднялся и подошел к ней с выражением удивления на обветренном лице.
— Вы заблудились, мэм? — спросил он, церемонно коснувшись полей шляпы.
— Скорее как раз нашлась, — улыбнулась она в ответ.
Удивление старика переросло в недоумение.
— Что вы сказали?
Оливия выбралась из пикапа и протянула руку:
— Меня зовут Оливия Олсен.
— Джордж Меррилл, — представился старик, вежливо пожав ей руку, но по-прежнему ничего не понимая.
— Я художница, — пояснила она, указывая на холсты в кузове автомобиля. — И путешествую по Висконсину, чтобы рисовать красные амбары. Хочу попросить у вас разрешения изобразить и ваш.
Старик продолжал смотреть на нее, но теперь в его ясных голубых глазах постепенно стало появляться понимание.
— Вот как. Кажется, я знаю, кто вы такая.
— Иногда я и сама этого не знаю, — улыбнулась она. — Мы с вашим сыном познакомились во Франции.
— Я так и подумал. Он рассказывал о вас.
Оливия попыталась не показать, как у нее дрогнуло сердце.
— Правда? И что именно?
— Что во Франции он встретил одну девчонку… — Джордж оглядел ее с головы до ног. — Видимо, он хотел сказать, женщину.
— И больше ничего?
— Еще говорил, что она была художницей.
— А он не больно-то разговорчив, да, мистер Меррилл?
— Как посмотреть. Раз уж он вас вообще упомянул, это дорогого стоит. Да и раньше он не был таким молчаливым. Как вы нашли нас?
— Вообще — то, я два года не давала покоя служащим в Комитете начальников штабов, и они в конце концов признали, что ваш сын, возможно, все-таки существует. И что они, может быть, вскоре отправят его домой.
— Он вернулся две недели назад.
— Об этом мне тоже сообщили. Вот я и решила отправиться в поездку и порисовать амбары, пока не доберусь до вашего.
— Ну что же, милости просим. Сына сейчас нет дома, Оливия, он уехал рано утром, но скоро приедет. С тех пор, как вернулся из Европы, он почти совсем не спит.
— Я и сама почти не спала после возвращения. И тоже все время молчала. Семья не понимала, что со мной происходит. По правде говоря, я и сама не понимала, причем довольно долго. Только теперь начинаю вспоминать, кто я такая.
Джордж медленно кивнул.
— Похоже, вы, молодежь, насмотрелись немало такого, о чем не в силах рассказать. Такого, что не дает вам спать по ночам и о чем вы можете говорить только между собой.
Оливия всмотрелась в морщинистое загорелое лицо старика, похожее на печеное яблоко.
— Наверное, вы правы. Только я верю, что однажды мы сумеем оставить все это позади.
— Надеюсь, вы научите друг Друга, как перешагнуть через прошлое.
— И я тоже надеюсь.
Девушка наклонилась, чтобы погладить собак, которые наконец ее догнали и теперь суетились вокруг, радостно высунув языки. Она была рада возможности сделать паузу в разговоре: не хотелось показывать Джорджу Мерриллу охватившее ее смятение.
  
— Сегодня пообедаете с нами, — решительно объявил фермер. — И я велю девочкам подготовить для вас свободную спальню.
— О, не стоит беспокоиться.
— Никакого беспокойства. Почту за честь.
— Вы очень добры. Не будете возражать, если я поставлю мольберт возле вон тех деревьев?
— Лиственниц? Да ради бога. Можете ставить свой мольберт, где захотите.