Парижанки

Их спасительница оказалась такой же заключенной, как и они сами. Женщина в полосатой робе держала в руках большую связку ключей.
— Они уехали, — объявила она.
В ее голосе даже не было радости, только удивление. Она повернулась и пошла к следующей двери.
Постепенно коридор заполнялся женщинами, выходящими из тошнотворно грязных камер. Одни обнимались и плакали, узнавая подруг, которые лишь чудом дожили до этой минуты. Другие просто бесцельно бродили вокруг, не понимая, что происходит.
  
В конце коридора был туалет, и первым делом освобожденные бросились к раковинам и стали жадно, до рвоты, глотать воду.
Утолив жажду, Оливия побрела в сторону двора. На лестнице она, не доверяя ослабшим ногам, старательно держалась за перила, чтобы не упасть. Сейчас ей хотелось только одного: выйти из тюрьмы.
Двор заполнили похожие на тени мужчины и женщины, которые бродили без всякой цели и направления. Тела последних жертв расстрелов так и лежали Трудами вдоль стен, где их бросили. Кому-то из заключенных даже хватило сил найти простыни и накрыть трупы. Гестаповцев нигде не было видно. Они уезжали в такой спешке, что в некоторых кабинетах еще осталась висеть на вешалках форма. Но, как ни странно, пыточные инструменты они забрали с собой.
Когда ворота во двор начали открываться, отовсюду послышался радостный крик, который быстро стих, едва заключенные снова увидели военных, только в другой форме. Солдаты вбежали, держа оружие наизготовку. Во дворе повисла тишина.
Тут Оливия узнала знакомые каски и мундиры.
— Это американцы! — крикнула она. — Американцы!
Заключенные бросились приветствовать своих освободителей, смеясь и плача от радости, но Оливия не могла сдвинуться с места, потому что силы окончательно покинули ее.
* * *
Тюрьму Френ освобождали объединенные силы, состоявшие из отрядов «Свободных французских сил», парижской жандармерии и Четвертой пехотной дивизии американских войск. Перед ними стояла сложная задача разделения узников на политических и криминальных. Во двор вытащили стол из кабинета, и судьбу каждого из заключенных решал совет в составе нескольких офицеров.
В разноголосице криков и человеческом водовороте перед Оливией вдруг выросла крепкая фигура в темном костюме. Глаза на печальном круглом лице с подстриженными усами внимательно, но неуверенно рассматривали Оливию.
— Простите, вы не Оливия Олсен? — спросил мужчина.
— Господин Нордлинг, вы меня не узнаете?
Консул Швеции в Париже Рауль Нордлинг всмотрелся еще пристальнее и смутился:
— Прошу прощения, Оливия. Конечно, это вы. Прошу вас, пройдемте со мной.
— Но мои документы все еще здесь.
— Не имеет значения. У меня в консульстве до сих пор лежит ваш американский паспорт. Идемте.
Их ждал знакомый «вольво» со шведским флажком на капоте. Консул помог девушке забраться внутрь и сел рядом. Когда автомобиль тронулся, Нордлинг еще раз вгляделся в лицо Оливии.
— Еще раз приношу свои извинения за то, что не узнал вас, — сказал он. — Меня уже подводит зрение.
— Незачем извиняться, — возразила Оливия. — Могу представить, как я сейчас выгляжу.
— С вами явно плохо обращались.
— Меня пытали.
— Мне очень жаль, — помрачнел консул.
— Ничего, другим пришлось гораздо хуже. К тому же немцы, кажется, совсем забыли обо мне, когда бойцы Сопротивления убили мою дознавательницу.
— Вы побывали в руках Хайке Шваб?
— Да.
— О боже, — выдохнул Нордлинг в явном смятении.
Дальше они почти не разговаривали. Пока машина ехала к центру города, Оливия смотрела в окно. Перед ее взором вставал тот Париж, который она успела забыть за четыре года: купающийся в вечернем свете и плещущий французским триколором на каждом углу.
На улицах не осталось ни одного флага со свастикой. Исчезла уродливая немецкая бронетехника, и вместо нее появились американские «шерманы» и «джипы» с белыми звездами на боках, а ненавистную серую униформу вытеснил цвет хаки.
Пока Оливия с другими женщинами лежали в кромешной темноте, за Париж шла битва. Толстые стены тюрьмы не пропускали шума сражений, однако сейчас Оливия повсюду видела их свидетельства: сожженные машины, следы пуль на стенах, уличные баррикады и разрушенные дома.
В тот чудесный августовский вечер все парижане высыпали на улицы. Женщины, нарядившись в лучшие платья, дарили солдатам цветы. Мужчины приветствовали американские и французские танки, проезжавшие мимо бесконечными вереницами. Покрытые копотью лица солдат, сидевших на орудийных башнях, светились радостью.
Водитель Нордлинга искусно прокладывал дорогу среди толпы. Оливия странным образом чувствовала себя чуждой происходящему, словно она так и осталась лежать на каменном полу камеры. Наверное, у нее просто не осталось сил радоваться освобождению Парижа и даже своему чудесному избавлению. Свет, хоть и приглушенный, нестерпимо резал глаза, а малейшее раскачивание машины причиняло страшную боль истерзанному телу.
— Господин Нордлинг, куда мы едем?
— В американский полевой госпиталь.
— Мне не нужно в госпиталь. Мне нужно связаться с Джеком.
Консул озабоченно посмотрел на девушку:
— Ваш друг Джек может подождать. А вам в первую очередь необходима помощь врачей.
— Но у меня все в порядке. Разве что немного ослабла.
Нордлинг накрыл ее руку своей большой и мягкой ладонью.
— Конечно же, у вас все в порядке, успокаивающе сказал он. — Пожалуйста, не волнуйтесь. И все-таки сначала надо показать вас доктору. А сейчас просто отдохните. Мы уже скоро приедем.
* * *
Она очнулась от полного кошмарами сна. Медсестры открывали на окнах многолюдной палаты шторы, впуская утренние лучи. Оливии давали лекарства, от которых ей было трудно говорить и двигаться. Почти все время она лежала в полузабытьи.
Воспоминания о вчерашнем дне спутались в один клубок. Она помнила, что ее осматривали врачи, но подробностей восстановить не могла.
Вскоре возле ее постели собралась группа мужчин — кто в халатах, кто в военной форме. Они изучали ее историю болезни. Оливия не могла толком рассмотреть посетителей и разобрать их слова: перед глазами все расплывалось, в ушах звенело.
— Наша пациентка страдает от истощения и целого ряда травм и повреждений, — услышала она голос с американским акцентом. — Некоторые внутренние органы в критическом состоянии. А особенно меня тревожат ее глаза.
— Состояние достаточно стабильно, чтобы она выдержала перелет? — требовательно спросил еще один голос.
 — Да, сэр. Думаю, вполне достаточно.
— Тогда мы немедленно отправим ее в Штаты.
— Есть проблема. Она не хочет туда лететь,
— Не хочет домой?
— Больная все время твердит о каком-то американском агенте. Утверждает, будто работала с ним, за что гестапо ее и арестовало, И отказывается уезжать, не встретившись со своим, связным.
— Она летит завтра, — сухо отрезал второй голос… — Немедленно известите полковника Дэвиса.
Оливия попыталась сесть.
— Я никуда не поеду, — сказала она. Вернее, попыталась сказать: язык почему-то отказывался слушаться. Девушка в отчаянии протянула руки к врачам.
— Сестра! — крикнул кто-то.
К ней наклонилась медсестра в форме цвета хаки и подрегулировала капельницу, откуда трубка тянулась к руке девушки.
На Оливию снова опустилась темнота.
В следующий раз пациентка пришла в себя уже во второй половине дня. На краю ее кровати сидел американский офицер и что-то говорил. Судя по всему, они уже какое-то время беседовали, но Оливия не помнила ни начала разговора, ни его содержания.
  
— Простите, не могли бы вы повторить? — пробормотала она.
— Я сказал, что вам предстоит долгий путь.
— Какой долгий путь?
— Состояние у вас неважное, мисс Олсен, и сейчас лучше всего отправиться домой, в американский госпиталь, где вас снова поставят на ноги.