Парижанки

Та вспомнила о собственном малыше, которого потеряла, и пробормотала:
— Я не знаю, что сказать.
— Я тоже. Кроме того, что не могу оставить ребенка.
— Зеринг знает?
— Нет.
— Полагаю, вы хорошо все обдумали.
— Нет. Я стараюсь не думать вовсе. С этим уже ничего не поделаешь. Я снимаюсь в фильме, работа в самом разгаре, площадка находится в Ницце. «Дети райка», очень крупный проект. Такой роли у меня еще не было, и я не могу ее потерять.
  
— Понимаю.
— Вполне вероятно, мы с Зерингом больше не увидимся. Его могут убить американцы. Но даже если он вернется, я слишком стара для материнства. Мне сорок пять. Ты можешь себе представить, как я рожу ребенка и буду катать коляску по Парижу?
— Значит, вы прервете беременность?
— Да, сделаю аборт. Поэтому я сейчас здесь. Об этом никто не должен знать. Хватит и того, что меня называют шлюхой и коллаборационисткой. Если пройдет слух о беременности, меня забьют камнями.
— Но нельзя же идти к врачу совсем одно.
Арлетти спустила длинные ноги с кровати и встала.
— Совершенно неожиданно я обнаружила, что у меня нет друзей. Раньше я была самой популярной женщиной в Париже, а теперь меня никто не желает знать.
Она метнулась в ванную, и Оливия услышала, как ее вырвало. Девушка пошла туда и подала актрисе полотенце, чтобы та могла вытереть рот.
— Я могу пойти с вами, если хотите, — предложила она.
Арлетти промокнула лицо.
— Спасибо. Я надеялась это услышать.
— Вы уже договорились?
— Да, у меня есть нужный адрес. Говорят, доктор надежный. Пойду туда завтра рано утром.
— Я возьму выходной.
Арлетти кивнула и спросила:
— Тебе случалось делать аборт?
— Нет. — Оливия замялась. — Но я, похоже, была беременна. Потом отца ребенка убили в гестапо, и я потеряла ребенка.
— Выкидыш?
— Видимо, да. В общем, все закончилось, — горько заключила Оливия.
— Возможно, это к лучшему.
Да, Арлетти была не из тех, кто нуждается в жалости или склонен ее проявлять.
— Пожалуй.
— Я сразу заметила некий надлом, когда мы только познакомились.
— Вы очень наблюдательны.
— Я актриса. И чувствую то, что скрывается внутри. — Арлетти выдохнула дым. — Это уже второй мой аборт. Первый раз случился в твоем возрасте, еще в двадцатые годы. Отцом был русский князь. Тот портсигар — его прощальный подарок. Жизнь — странная штука, тебе не кажется?
— Странная и грустная.
— Я вовсе не грущу, — возразила актриса. — Весела как жаворонок, порхаю целый день. — Но глаза ее оставались неподвижными.
Оливию пронзила острая жалость к ней. Аборты считались незаконными и таили массу опасностей. Все слышали о случаях, когда женщины в итоге погибали. А общественное осуждение, которое непременно обрушится на актрису, если об аборте станет известно, грозило уничтожить ее карьеру.
— Вы очень смелая женщина, мадам, — мягко сказала Оливия.
— Пожалуйста, зови меня Арлетти, как зовут все остальные. Имя не мое, но оно мне очень нравится.
— Хорошо.
— Ты изменилась с последней нашей встречи, — заметила актриса, внимательно разглядывая лицо Оливии. — Ты превратилась в женщину.
— А кем же я была раньше? — улыбнулась та.
— Чудесным ребенком.
— Да, кажется, я кое-чему научилась.
— Война была с тобой жестока?
— Она жестока со всеми, — ответила Оливия. Ей было очень легко разговаривать с этой женщиной, хотя их мужчины находились по разные стороны фронта.
— Не со всеми. У меня есть знакомые, которым война пошла на пользу и даже принесла выгоду.
— Мне не принесла.
— Но ты осталась во Франции, хотя могла вернуться в Америку?
— Я была влюблена, — просто сказала девушка.
— За что его убили?
— Он печатал антифашистские листовки.
— Какая глупость. А сейчас у тебя появился новый мужчина?
— Да.
— Он сияет или штормит?
— Моя парень не ревнив, если вы об этом. И никогда не дуется. Он человек действия.
— Участвует в Сопротивлении? — догадалась Арлетти. — Прости, не стоит отвечать на этот вопрос. Ты его любишь?
— Очень.
— А он тебя?
— По его словам, да.
Арлетти затушила сигарету.
— Хорошо. Ты хотя бы выбрала человека с правильной стороны баррикад. В отличие от меня.
Оливия встала.
— Мне надо возвращаться к работе.
Арлетти протянула ей руку:
— Спасибо, что не отвернулась от меня.
Ее рукопожатие было твердым и прохладным. Когда Оливия уходила, актриса все еще лежала на кровати и смотрела в пустоту.
  
Глава двадцать четвертая
 
На следующий день Оливия взяла выходной, чтобы сопроводить Арлетти к врачу. На работу девушка не стала заходить и договорилась встретиться с актрисой на противоположной от отеля стороне Вандомской площади. Выдался первый по-настоящему теплый день весны, и от поверхности реки начал подниматься пар, затягивая улицы маревом и размывая силуэты домов, словно на нечетких кинокадрах.
Увидев идущую навстречу Арлетти, Оливия поразилась ее миниатюрности и хрупкости. Быстрая походка и манера расставлять локти в стороны делала ее похожей на марионетку. Почему-то именно эта мысль наполнила сердце девушки теплом и состраданием к немолодой и настрадавшейся женщине.
Подойдя, Арлетти быстро расцеловала девушку в обе щеки.
— Ну что, идем?
— Я готова.
Актриса надела простое коричневое платье в клетку, голову повязала шарфом, а в руках держала большую сумку. На лице не было ни капли косметики, но прекрасное лицо и длинную шею Арлетти узнал бы любой, стоило только присмотреться.
Она нервно сжала руку Оливии, и женщины отправились к улице Сент-Оноре, где их дожидалась малолитражная «симка». Они сели в машину, и водитель сразу тронул с места, даже не поглядев на пассажирок.
Оливия думала, что Арлетти договорилась о визите в шикарную и дорогую клинику, но, к ее изумлению, они поехали вдоль Сены в заводской район за пределы города, в Курбевуа, мимо рядов обветшавших желтых домишек, темных труб и железнодорожных путей.
— Я здесь выросла, — сказала Арлетти.
— Должно быть, у вас было интересное детство.
— Я одна из них. — Актриса указала на группку чумазой детворы, игравшей на углу. — Каждый день после школы я подрабатывала у рыботорговца. До сих пор ненавижу все, что с этим связано: запах, от которого было никак не избавиться, липкую чешую, исколотые руки. Рыбы — злобные создания, им не нравится, когда их потрошат и режут на филе. У меня и сейчас остались шрамы. — Она растопырила пальцы. — Устрицы просто лежали и ждали, пока их вскроют и съедят, а вот крабы норовили сбежать. Тогда я решила, что лучше походить на краба, чем на устрицу. Вот что мне в тебе нравится. Ты тоже краб, а не устрица. Зато в рыбной лавке я научилась разговаривать.
— Разговаривать?
— Ты знаешь, что такое la gouaille [49]?
— На работе так говорят, когда кто-то огрызается.
— Дело не только в остром языке, но и в жизненной позиции, готовности защищаться. Особенно если ты женщина. Надо заставить людей смеяться, краснеть. Именно так я выбралась из Курбевуа. А теперь возвращаюсь сюда. — Она повернулась к окну «симки». — Здесь я сделала первый аборт. Не очень приятная процедура. Та старая карга умерла несколько лет назад. А на что было похоже твое детство?
— Я выросла на ферме. Там не особенно ценили lа gouaille: я бы живо схлопотала от матери оплеуху. Тогда мне казалось, что детство у меня скучное: знай бегай по лугам да смотри на коров.
— Завидую тебе.
— А я завидую вам. Ничто не подготовило меня к нынешним событиям. Если бы я хоть немного научилась la gouaille, мне жилось бы лучше.
  
— Не похоже, что ты не справляешься, — сухо заметила Арлетти. — У меня дела обстоят гораздо хуже, чем у тебя.
Они приехали на зловещего вида узкую улочку, тянувшуюся вдоль железнодорожной платформы. Дом, возле которого остановилась «симка», прятался в буйно разросшемся саду. Окно закрывали покосившиеся зеленые ставни, а со стен осыпалась розоватая краска, будто струпья с кожи больного.