Парижанки

Германия держала Европу мертвой хваткой, хотя вооруженные силы Великобритании и начали бомбить объекты на севере Франции. Коллаборационистское правительство Виши с готовностью выполняло распоряжения Берлина, будь то предоставление рабочей силы и материалов в распоряжение военного ведомства Германии или систематические гонения на евреев по всей Франции.
В Вашингтоне президент Рузвельт осудил японскую агрессию на Дальнем Востоке и предложил поддержку Британии в борьбе с фашистской Германией. За это страны нацистского блока пригрозили атакой на американские суда. Соединенные Штаты могли вступить в войну в любую минуту.
  
Джек, появившийся у Оливии с желанным подарком — вязанкой дров, которую он принес на плече, — пребывал в мрачном настроении.
— По-моему, тебе действительно пора ехать домой, селянка, — заметил он, аккуратно укладывая поленья в железную печь.
— Да ни за что, — возразила она, опускаясь рядом на колени и поджигая растопку. — Скоро начнется самое интересное.
Оливии очень нравились их воскресные встречи. Американец приходил во второй половине дня, забирал отснятую пленку и выслушивал доклады, а потом ночевал в студии, деля с девушкой ужин и постель. Никогда ей не спалось так хорошо, как в его объятиях, и ни с кем она не чувствовала такого спокойствия и безопасности. Впрочем, Джек ни разу не попытался воспользоваться их близостью. Он просто обнимал ее по ночам и уходил на следующее утро.
Девушка невольно строила различные предположения: возможно, он женат и хранит верность супруге, где бы она ни находилась, или у него уже есть любимая женщина, или Оливия ему просто не нравится.
В чем бы ни крылась причина, но это были самые странные отношения за всю недолгую жизнь Оливии. А Джек был самым необычным мужчиной, с которым ей доводилось общаться. Оливия даже не знала, как реагировать, если он вдруг проявит к ней романтический интерес. Так или иначе, сейчас американский связной был единственным мужчиной в ее жизни, и девушка, к своему стыду, уже стала забывать, как выглядел Фабрис.
Несмотря на сдержанность во всем, что касалось работы, Джек оказался приятным компаньоном. Между ними возникли теплые отношения. С тех пор, как Мари-Франс ушла из «Ритца», Оливии было почти не с кем поговорить, а ведь от одной воскресной встречи до другой тянулась длинная неделя.
Она уже перестала спрашивать Джека о том, где он был и что делал с прошлого воскресенья, потому что он никогда не отвечал. Оливия понимала, что он заботится о ее безопасности, равно как и о своей. Однако, насколько она могла судить, будни Джек проводил за городом. Он часто делился с ней припасами, которые невозможно найти в городе. Сегодня он принес не только дрова, но и лесные грибы, ягоды и грецкие орехи. А до этого баловал девушку домашним вином в бутылках без этикеток, фруктами и яйцами. Видимо, он сотрудничал с маки [45], которые обитали в пригородах и использовали диверсионные методы, чтобы саботировать деятельность немцев и освобождать сбитых британских летчиков.
Молодые люди возились с печкой, пока ровное потрескивание не подтвердило, что пламя хорошо разгорелось. Без печки в студии с каждым днем становилось все холоднее. Хорошо хоть, в прошлое воскресенье Джек заделал дыры в крыше.
— Я серьезно, тебе пора домой, — сказал он.
— А я серьезно о том, что остаюсь.
— Тебе надо сидеть дома, в Штатах, с кисточкой в руке вместо шпионского фотоаппарата. Беда в том, что слишком многим известно о твоем американском гражданстве. Особенно меня беспокоит твоя старая знакомая Хайке Шваб. Если Рузвельт объявит Гитлеру войну, Шваб может вспомнить о тебе. Служба в гестапо вряд ли сделала ее добрее. Говорят, Хайке теперь носит мужскую военную форму, коротко стрижется и занимается допросами женщин из Сопротивления. С применением пыток.
— Ты просто хочешь меня напугать.
— Надеюсь, у меня получается.
— Если я не смогу работать в «Ритце», то уйду в леса к твоим партизанам.
Джек пронзил ее строгим взглядом.
— Я же просил, чтобы ты меня об этом не спрашивала.
— Так ведь я и не спрашиваю. Но нетрудно догадаться, чем ты занимаешься. Если я научилась пользоваться фотокамерой, то и с пулеметом справлюсь. Или с гранатами.
Джек блеснул одной из своих редких улыбок.
— Не сомневаюсь. Но ты слишком ценна, чтобы рисковать собой, закидывая гранатами немецкие патрули. Ты мой лучший источник.
— Правда?
— Твоя добыча идет напрямую в Вашингтон и Лондон.
Девушка смутилась от похвалы.
— Я никогда не считала себя важной персоной.
— А зря. Поэтому меньше всего на свете я хочу тебя потерять.
Оливия придвинулась поближе к печи, на которой Джек готовил в сковороде омлет с грибами.
— Так что же мне делать?
— Ты хотела отомстить немцам, и ты это сделала. Поверь мне, твой долг выполнен. Поэтому сейчас надо ехать домой, не дожидаясь, пока тебя вычислят. В Штатах тоже можно сделать много полезного. Занятие тебе найдут, обещаю.
Я не привыкла бросать начатое. Думала, ты уже это понял.
— Конечно, понял. Такого смелого агента у меня еще не было. Работа, которую ты выполняешь неделя за неделей, совершенно одна, требует куда большей смелости, чем мелкие боевые стычки в компании с товарищами.
— Спасибо. — Она открыла бутылку красного вина. — Скажи, а ты тоже ждешь воскресений, как и я?
— Да.
— Мне бывает очень одиноко.
— Подпольная работа — занятие для настоящих одиночек.
— Иногда мне больше всего на свете хочется вернуться в свою родную деревню и не заботиться ни о чем, кроме теста для домашней выпечки. А иногда я думаю, что если здесь и сейчас сделаю что-нибудь полезное, то потом уже не будет стыдно за свою жизнь.
Джек разложил еду по тарелкам.
— Тебе не будет стыдно за свою жизнь, не беспокойся.
Девушка взяла тарелку, которую он ей протянул.
— А на что мне надеяться, когда война закончится? На свадьбу и выводок детей?
— Не самая плохая судьба.
Омлет оказался очень вкусным. Джек вообще обладал талантом готовить превосходные блюда из самых простых продуктов.
— А у тебя есть жена и выводок детей?
— Детей нет.
— А жена? — спросила Оливия, боясь услышать ответ.
Он надолго замолчал.
— У меня была жена, — признался он наконец. — Только хорошего мужа из меня не вышло. Мне едва исполнилось семнадцать, и я был не готов к взрослой жизни. Но это не оправдывает моего поведения. Брак продлился два года, и мы оба вздохнули с облегчением, когда все закончилось.
— А потом?
— Потом я занимался вещами, которыми совершенно не горжусь. Бутлегерство, забастовщики, браконьерство — всего понемногу. Судья дал мне выбор: армия или тюрьма. Он сказал, что армия исправит меня, и оказался прав. Так и вышло.
— А дальше?
— А дальше ничего, селянка. Ты видишь перед собой нового человека.
— Надо же, какой подробный рассказ, — пошутила она, вычистив тарелку куском хлеба. — «Моя жизнь в двух словах».
— Приберегу остальное для долгих зимних вечеров.
Они закончили ужин голубикой и грецкими орехами, которые принес Джек. Орехи были в плотной зеленой скорлупе, которую пришлось счищать.
— Вот бы увидеть, где ты набрал голубики, — сказала Оливия потемневшими от ягод губами.
— Лучше не надо.
— Я не выходила за пределы города целых два года. Расскажи.
— Славная маленькая проселочная дорога на выезде из деревни. Три раненых немца в грязи. Мы затащили их в заросли, чтобы добить и спрятать тела, а потом увидели ягоды.
— Прости, что спросила, — пробормотала Оливия.
— Закончив свое дело, мы не удержались и набрали ягод. — Холодные серые глаза американца заискрились весельем. — В них полно витаминов, ешь!
  
— Боюсь, у меня не настолько крепкий желудок, — призналась она.
— Говорю же, твоя храбрость в другом. Многие могут выстрелить во время боя. Но мало кому под силу месяц за месяцем держать себя в руках, не позволяя сорваться.