Парижанки

Впрочем, Джека история не впечатлила.
— Ты же выкрутилась?
— Да, но еле-еле.
— Проблема в том, что мы не можем ждать, пока нацисты забудут на столе важные документы, чтобы ты их сфотографировала. Тебе придется самой открывать портфели и заглядывать внутрь, лазать по ящикам письменных столов.
— Это будет непросто, — возразила девушка. — У меня не так много времени. К тому же важные бумаги запирают на замок.
  
— Это не помеха. Я научу тебя открывать практически любой замок самыми простыми предметами. Если поймешь принцип и хорошенько наловчишься, сможешь управиться за две минуты.
Теплое чувство гордости своими достижениями сменилось леденящим страхом.
— По-моему, меня уже подозревают, — призналась девушка.
— Здесь не удастся тебя натренировать, — продолжил Джек, будто не слышал ее. — Слишком открытое место и слишком много любопытных глаз, чтобы практиковаться вскрывать замки. К тому же надо усовершенствовать твои навыки фотографа. На следующей неделе я приду к тебе в студию.
— А это безопасно?
— Мы же любовники, — напомнил Джек. — По-моему, легенду мы уже создали. — Он внимательно на нее посмотрел. — Если боишься, можешь отказаться.
Девушка сделала еще один глоток вина. Судя по словам американца, ей придется подвергнуться еще большей опасности. Но Оливия сама выбрала этот путь. Она хотела отплатить нацистам за смерть Фабриса и уже сейчас испытывала некоторое удовлетворение. Однако теперь стало ясно: каждый холм, на вершину которого она взбирается, лишь открывает перед ней новые высоты. Если она струсит, то предаст память Фабриса и собственное обещание отомстить за него. Пока рано сдаваться.
Оливия кивнула:
— Хорошо, я согласна.
— Отлично, — отозвался Джек. — Встретимся у тебя в среду вечером. Я дождусь твоего возвращения с работы.
Девушка вздрогнула, вспомнив, что когда-то ее возвращения из «Ритца» ждал Фабрис, но твердо ответила:
— Договорились.
— Еду и вино забери с собой, — сказал Джек, вставая. — Тебе понадобятся силы.
* * *
— Это правда?
Арлетти подняла взгляд от столика в баре «Ритца», где читала «Пари-суар». Она не видела Антуанетту уже несколько недель, и за это время ее подруга сильно изменилась. Она похудела и побледнела, прическа растрепалась, а горящие глаза неотрывно смотрели на Арлетти.
— Словам доктора Геббельса можно доверять, — ответила она с легкой иронией. — Садись. Судя по виду, выпивка тебе не помешает.
— Это правда, что ты завела любовника-нациста? — потребовала ответа Антуанетта, не желая садиться.
— А я думала, ты про новости с фронта. — Арлетти кивнула на передовицу, где упоминалось, что Германия напала на Россию и образовала новый фронт от Арктики до Черного моря.
— Не увиливай! — В голосе Антуанетты зазвенел надрыв.
— Где уж мне увиливать, — спокойно ответила актриса. — Мировая война явно важнее маленькой Арлетти.
— Отвечай! — Герцогиня яростно топнула ногой.
На нее начали оглядываться. Фрэнк Майер, почтенный бармен «Ритца», деликатно поспешил к ним от стойки под фресками со сценами охоты.
— Мадам д’Аркур, добрый вечер, — проворковал он. — Какая радость снова видеть вас после долгого перерыва. Могу я предложить вам бокал шампанского?
— Я ничего не хочу, — буркнула Антуанетта.
Но Фрэнк, прекрасно умевший разрешать подобные острые ситуации, уже подвинул стул и усадил герцогиню. У Антуанетты просто не осталось выбора, кроме как послушно опуститься на кожаное сиденье.
— Сию секунду пришлю вам шампанское, — шепнул Фрэнк. — За счет заведения, разумеется. — И бистро удалился.
Арлетти оглядела напряженное лицо подруги, прекрасно осознавая, что за ними теперь следит весь бар.
— Ты плохо выглядишь, — тихо сказала она.
— Спрашиваю тебя последний раз: это правда?
— Да, правда.
Арлетти заметила, как вытянулось лицо у Антуанетты. Герцогиня сорвала одну из своих коричневых перчаток и подняла руку, чтобы отвесить актрисе пощечину. Но та не стала уворачиваться или пытаться защитить себя, а продолжала спокойно смотреть ей в глаза.
Тогда Антуанетта бросила перчатку на стол и заплакала.
— Как ты посмела?!
— У меня не было особого выбора, — пожала плечами Арлетти. — Я влюбилась.
— Влюбилась? В мужчину, да еще и младше тебя на десять лет? В нацистского офицера?
— Похоже на то.
— Ты предала не только меня, ты предала свою страну!
— Я и раньше не блистала патриотизмом. Ты же сама как-то сказала, что женщины моего класса не имеют четких представлений о морали, в отличие от таких, как ты.
— А представления о верности у тебя есть?
— По-моему, верность переоценивают. Обычно о ней вспоминают, когда требуют поставить чужие интересы превыше собственных. Верная собака, верный работник, верная жена, верная француженка. Я не подхожу ни под одно из этих определений.
— Господи! Похоже, я и не знала, какая ты на самом деле!
— Может, и не знала.
Один из официантов в белом сюртуке принес Антуанетте бокал шампанского, который та опрокинула одним махом. Когда официант очистил пепельницу и удалился, Арлетти продолжила:
— Я люблю тебя, Антуанетта, но ты мною не владеешь. Я не твоя собственность. И позволь тебе напомнить, что ты оставила меня еще до того, как я оставила тебя.
— Я оставила тебя, чтобы сражаться в рядах Сопротивления! — воскликнула Антуанетта.
— Ради бога, говори тише, — оборвала ее Арлетти. — Если не хочешь оказаться в застенках гестапо.
— Ты уже меня уничтожила, и мне нет дела до того, что со мной будет дальше.
— В любом случае, сейчас уже поздно сопротивляться. Если бы вы не пустили сюда немцев, мне не с кем было бы спать.
— Это твое оправдание?
— Мне не нужны оправдания, дорогая. — Арлетти взяла со стола серебристый сифон и добавила содовой себе в коктейль. — Однажды воскресеным днем в Курбевуа я вышла из церкви в слезах. Мне было двенадцать, и на исповеди падре задавал мне разные вопросы. Он хотел знать, забавлялась ли я с собой, снимала ли трусики перед мальчиком и тому подобное. Мой отец пришел в ярость. Он прибежал в церковь и выволок падре из исповедальни, вопя ему прямо в лицо, что свернет ему шею, если тот еще раз полезет к дочери с такими вопросами. А падре, маленький рыжий человечек, скулил и вилял хвостом точь-в точь как пес. — Арлетти покачала в бокале напиток. — В тот день я узнала, что священник — всего лишь человек со своими грязными мыслишками. И Бог ничем не лучше.
— Ты отвратительна!
— Я честна, — пожала плечами Арлетти. — Церковь, правительство, государство — сплошь мошенники. Вся Франция раздвигает ноги перед немцами. Я хотя бы получаю удовольствие. И я рада, что ты не ударила меня по лицу: синяк под глазом испортил бы мне вечер. — Она взглянула поверх плеча Антуанетты. — Кстати, у тебя есть шанс познакомиться с моим нацистом. Он как раз сюда идет.
Антуанетта рывком развернулась. Сегодня вечером Зеринг был не в мундире, а в вечернем костюме, идеально подходящем к ситуации. Молодой офицер выглядел невообразимо роскошно — во всяком случае, по мнению Арлетти, — хоть и слегка хмурился, подходя к их столику.
— Антуанетта, позволь представить тебе Ганса-Юргена Зеринга. Но я зову его Фавном, потому что нашла его блуждающим по лесу, после того как его бросила мать. Поэтому я вылизала его с ног до головы и привела домой. Фавн, это моя подруга, Антуанетта д’Аркур.
Зеринг церемонно поклонился, но садиться не стал. Антуанетта уставилась на него; лицо герцогини исказила гримаса ненависти пополам с восхищением.
— Вижу, что соперничать бесполезно, — пробормотала она.
  
— Между друзьями не бывает соперничества, — возразила Арлетти.
Но Антуанетта уже была на ногах.
— Желаю вам насладиться друг другом, — язвительно бросила она и выскочила из бара.
Зеринг задумчиво проводил ее взглядом.
— Я еще у дверей догадался, кто она такая, — признался он. — Наверное, надо было повернуться и выйти.