Парижанки

— Да. Вот только моей заслуги тут нет.
— Понимаю. Ты его любимый типаж. Похожа на его первую жену — как ее звали? Карин? Ты слишком молода, чтобы знать, но мужчины обычно привязываются к одному типу женщин. К тому же они редко интересуются тем, что скрывается под внешностью. Наверное, ты и об этом пока не знаешь.
— Я только учусь, — мрачно отозвалась Оливия.
— Я еврейка. Ты знала? 
  
— Нет.
— Мои родители — Исаак и Сара Рубинштейн из Нижнего Ист-Сайда. Так что, сама понимаешь, я тут как на пороховой бочке. А почему ты не умчалась обратно в Штаты?
— Я была влюблена.
— Вот как? У меня та же проблема. Клод еще в тридцать девятом просил меня уехать, но я не захотела его бросать. Хотя он лжец, изменщик и негодяй.
— Наш месье Озелло?! — изумленно переспросила Оливия.
— Вот так утречко у тебя выдалось, да? Узнала столько нового! — сухо усмехнулась Бланш. — Да, ваш месье Озелло каждый четверг ходит к постоянной любовнице. Якобы ради поддержания интеллектуальной активности. Мол, моногамия действует на него угнетающе.
Строгий управляющий «Ритца» неожиданно предстал в совершенно ином свете.
— Мне очень жаль, — смущенно пробормотала девушка.
— Иногда я плачу ему той же монетой, но, если честно, измены меня не особенно привлекают. Наверное, я просто верная иудейская балабуста [37]. Ты знаешь, что это такое?
— Нет, — призналась Оливия.
— Не важно. Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я рассказываю тебе свои секреты. А вот зачем: теперь ты знаешь, что можешь мне доверять. А я, похоже, должна доверять тебе. Я слышала о судьбе твоего жениха и понимаю, что ты хочешь отомстить за него.
— Больше всего на свете, — тихо произнесла Оливия.
— Вот и я ненавижу проклятых нацистов. — Бланш сунула руку в карман умопомрачительных брюк. — Итак, тебе нужно вот это? Правильно?
Оливия оторопело моргнула, увидев маленькую кассету с пленкой, зажатую между большим и указательным пальцами женщины.
— Вы знакомы с Джеком?
Бланш слегка удивилась:
— Он тебе сказал, что его зовут Джек?
— Выходит, это вымышленное имя?
— Мне он представился Гийомом. Хотя Джек тоже неплохо. Понятия не имею, как его зовут на самом деле. Но каков красавчик, а?
— Не в моем вкусе.
— Он тебя чем-то задел?
— Просто не показался общительным.
— Он ходячая бомба, поверь мне. Ему ни к чему быть общительным. Но ты можешь доверять этому парню.
— На кого он работает?
— На Дядюшку Сэма, а больше нам с тобой знать не положено. — Она опустила кассету с пленкой в ладонь Оливии. — Будь осторожна. Не зарывайся. Медленно, но верно, как черепаха говорила зайцу.
— Спасибо.
— Знаешь что, детка, когда эта вся история закончится, отправляйся-ка ты в Голливуд и попробуй себя в кинематографе. Внешность у тебя подходящая. А научишься улыбаться, будешь еще лучше. В двадцатые, будучи в твоем возрасте, я начинала сниматься. А потом встретила Клода и бросила карьеру ради любви, чтобы сидеть по четвергам в одиночестве, пока муж кувыркается с подружкой. Впрочем, могло быть и хуже. Мне повезло жить в «Ритце», правда? И поверь, Клод не стал бы управляющим без моих тяжких трудов.
— Если мне понадобится еще пленка, обращаться сразу к вам? — спросила Оливия.
— А ты деловая особа, как я погляжу. Не любительница болтовни. Тебе, Оливия Олсен, надо научиться расслабляться. Или хотя бы делать вид, будто тебе весело. Нацисты любят весельчаков. Грустные лица вызывают у них подозрения, понимаешь? И никогда не позволяй себе выглядеть испуганной. Нацисты как злые псы: если почуют страх, тут же набросятся.
— Простите.
— Не надо извиняться. Просто прими мой совет. Если будешь выглядеть несчастной, привлечешь к себе ненужное внимание. Поняла меня? Приподними брови. Расправь плечи. Подбородок выше. Не ходи с таким видом, будто у тебя в кармане бомба. Улыбайся всем и каждому. Тебе бросают вызов, а ты улыбайся. На тебя кричат, а ты улыбайся. Тебя оскорбляют — снова улыбайся.
Девушка честно постаралась выполнить указания Бланш, выпрямившись и растянув губы в искусственной улыбке.
— Вот, совсем другое дело. Ты просто куколка, когда не хмуришься. Помни: в этом мире все определяет внешность. Будь той, кого хотят видеть, и ты далеко пойдешь.
Оливия подумала, что утро действительно выдалось насыщенным. Она прониклась симпатией к Бланш: та дала ей по-настоящему дельный совет. Немцы действительно держались спокойнее с улыбающимися людьми и были подозрительны к угрюмым. Правда, со смерти Фабриса девушка почти разучилась улыбаться. Теперь ей придется заново освоить эту науку, пусть даже понарошку. Иногда видимость — единственное, что остается.
* * *
— Что это ты тут делаешь? — рявкнул голос по-немецки.
У Оливии остановилось сердце. Она была в номере, где обычно повсюду валялись не только документы, но и пустые бутылки, использованные шприцы, упаковки от таблеток и даже следы от соитий с ночными гостьями. Сегодня девушка наткнулась на серию сделанных с воздуха снимков разбомбленного Лондона с подробным описанием. Она так сосредоточилась на документах, что не услышала, как вошел офицер гестапо.
— Я просто убираю, — пробормотала она.
Мужчина подошел к ней вплотную и выхватил бумаги у нее из рук.
— Да я тебя за это расстреляю! — завопил он, увидев, что именно рассматривала горничная.
Она отпрянула и залепетала:
— Я не сделала ничего дурного. Мне надо убрать номер! — Вот только в кармане у нее лежал «Минске», и если его найдут, всему конец. — Пожалуйста, простите, что я их собрала! Они просто валялись в беспорядке…
— Объясняться будешь в гестапо! — Рука офицера уже легла на пистолет. — Быстро покажи, что у тебя в кармане!
Оливию настолько сковало ужасом, что она не могла пошевелиться. И тут вошел Зеринг, глава службы охраны Геринга.
— В чем дело? — спросил он.
Гестаповец тут же развернулся к нему:
— Я поймал горничную, когда она рылась в секретных документах!
— Это правда? — требовательно спросил Зеринг.
Оливия попыталась совладать с собой.
— У меня есть обязанности! — возмущенно заявила она, хотя голос все равно дрожал. — Я должна убирать беспорядок, который оставляют после себя гости.
Зеринг просмотрел фотографии.
— Где они лежали? — спросил он.
У девушки пересохло во рту, поэтому для надежности она указала на стол.
— Были разбросаны по столу.
— Офицер, оставивший их там, должен ответить перед трибуналом, — заметил Зеринг.
— Это другой вопрос! — рявкнул гестаповец. — Девчонка все равно виновна! Ей не следовало прикасаться к документам!
— Я ее знаю, — возразил Зеринг. — Это ручная шведка Геринга. Ей можно доверять.
— Надо ее допросить!
— Она ничего не смыслит в бумагах. И пришлите ко мне этого офицера, немедленно. — Зеринг бросил быстрый взгляд на разбросанные бутылки из-под шампанского и простыни, испачканные помадой. — Перекинусь с ним парой слов.
— Но горничная…
— Не сделала ничего дурного, — отрезал Зеринг и повернулся к Оливии: — Пошла вон. И если в следующий раз увидишь разбросанные документы, сразу зови меня.
— Да, месье.
Оливия бросилась прочь на подгибающихся ногах, предоставив Зерингу разбираться с гестаповцем. Ее трясло. Чуть не попалась!
Статус «ручной шведки Геринга» спас ей жизнь. И хвала небесам, что на второй год оккупации немцы расслабились и стали ленивее. Офицеры люфтваффе и вовсе считали своим главным воинским долгом шикарный вид и шумные развлечения. Даже майор Зеринг, чье вмешательство только что избавило девушку от гестапо, молодой плейбой и красавчик, сейчас в основном следил за тем, чтобы шампанское для рейхсмаршала подавали нужной температуры.
  
Бойня, развернувшаяся в небе над Лондоном, еженощно сбиваемые бомбардировщики и гибнущие пилоты, казалось, совершенно не заботили веселую компанию, которой повезло быть приписанной к Парижу. Оливия подозревала, что такой образ жизни подсказывал им сам Геринг. Оторвавшись от реальности, лишившись милости обожаемого Гитлера, рейхсмаршал с головой погрузился в радости плоти, а подчиненные просто следовали его примеру.