Парижанки
Мадам Мари-Луизе Ритц было семьдесят с небольшим, она овдовела в 1918-м. После смерти мужа отель перешел к ней. Она всегда ходила в строгом черном платье, шляпке и перчатках. Ее маленькая хрупкая фигура, появлявшаяся в ресторанах и гостиных, излучала силу. Мадам Ритц пользовалась неизменным уважением у служащих, хотя ее считали строгой, даже жесткой, и неудовольствие хозяйки было худшим из несчастий, которое могло постичь работника отеля. Оливия ни разу не слышала, чтобы мадам Ритц с кем-либо разговаривала. Она передавала распоряжения, вызывая месье Озелло в свою квартиру на верхнем этаже здания, под мансардной крышей, а тот уже принимал их к исполнению.
Правда, со дня появления в отеле нацистов мадам Ритц никто не видел. Теперь она предпочитала проводить время у себя. Ее мнения о гостях, которые платили смехотворные двадцать пять франков в день и жили как короли, никто не знал. Хозяйку уговорили не закрывать отель, но она больше не появлялась в его залах и коридорах, как прежде, окидывая происходящее внимательным взглядом.
С колотящимся сердцем Оливия торопливо поднималась на четвертый этаж. Подойдя к дверям квартиры мадам Ритц, она постучала. В ответ послышался визгливый собачий лай, и когда дверь открылась, в коридор вылетели маленькие ощетинившиеся собачки, норовя ухватить Оливию за ногу. Девушка отскочила.
— Что вам угодно? — спросила женщина с мрачным лицом в форме горничной.
— Я должна увидеть мадам Ритц, — выпалила Оливия.
Женщина смерила ее презрительным взглядом.
— Если у вас возникли сложности с работой, обращайтесь к месье Озелло, — бросила она и начала закрывать дверь.
— Нет, у меня вопрос личного характера. Прошу вас! — взмолилась девушка. — Вопрос очень важный и срочный.
Женщина заколебалась.
— Кто там, Эмили? — донесся ворчливый голос из глубин квартиры.
— Одна из горничных, говорит, что срочно.
— Ну тогда впусти ее.
Оливии неохотно позволили войти, а собаки продолжали вертеться вокруг нее. По сравнению с позолотой и бархатом интерьеров отеля квартира оказалась удивительно домашней и уютной. Там было полно изящной мебели, везде стояли коллекции немецких и восточных фарфоровых статуэток. Множество окон выходили на террасу, в которой было столько горшечных растений, что их листва почти полностью закрывала вид. В жарком воздухе витал густой аромат зелени и овощей.
Сама мадам Ритц сидела за маленьким столом и что-то писала. Пока Оливия шла к ней, пожилая дама надела на ручку колпачок и велела собачкам успокоиться. К огромному облегчению девушки, те сразу прекратили покушаться на ее ноги. Один песик запрыгнул хозяйке на колени, а второй юркнул под стул, откуда продолжал скалить зубы на Оливию, будто крохотный дракон.
— Ты та самая американка. — Мадам Ритц не спрашивала, а утверждала.
Оливия кивнула, удивленная тем, что старушка, которая раньше не удостаивала ее даже взглядом, отлично знает не только о ее существовании, но и о настоящем происхождении.
— Да, мадам.
— Ну? — коротко спросила мадам Ритц.
И Оливия стала рассказывать. Слова сами текли из нее, хотя она изо всех сил старалась держать себя в руках перед этой строгой женщиной в черном, с проницательными глазами. Долго объясняться не пришлось.
— Чего же ты хочешь от меня? — поинтересовалась хозяйка.
— Я прошу вас обратиться к немецким властям, мадам. Фабрис не просто мой жених, он сын Мари-Франс Дарнелл, а Мари-Франс работает у вас уже двадцать лет. Сейчас она пошла в гестапо, и…
— Я знаю, где сейчас Мари-Франс.
— Действия Фабриса совершенно безвредны…
— Мне известно и о действиях Фабриса, — перебила ее женщина. — И сомневаюсь, что гестапо сочтет их безвредными. — Она говорила с характерным горловым эльзасским акцентом. — Нацисты расстреливают и за меньшие прегрешения.
— Но вы можете попросить за него?
Одна из собак, отреагировав на повышенный тон, зарычала. Мадам Ритц опустила морщинистую руку с единственным перстнем, украшенным сияющим рубином, и успокоила питомицу, потрепав по холке.
— Я уже просила за него. Признаться, мое ходатайство имело отношение больше не к спасению вашего глупого молодого друга, а к защите вас с Мари-Франс от ареста и потери работы.
Оливия была потрясена.
— Какое мне дело до работы! Я готова отдать что угодно, лишь бы спасти Фабриса!
— Весьма глупо, — резко оборвала ее мадам Ритц, — заявлять работодателю, что тебе нет дела до работы.
Оливия перевела дух.
— Простите. Я очень благодарна за это место. И стараюсь изо всех сил, мадам Ритц.
Седая голова склонилась, соглашаясь с этим фактом.
— Твоя страна вскоре может тоже вступить в войну с Германией. Тебе не удастся долго прятаться за шведским паспортом. Надо было давно уехать из Парижа.
— Я люблю Фабриса.
Мадам Ритц долго и внимательно всматривалась в лицо Оливии, поглаживая мохнатую спинку собаки.
— Эх, молодежь… — произнесла она наконец. — Вы играете в жизнь, прыгая с обрыва в бездну. А как только ломаете кости и видите кровь, сразу зовете на помощь и ждете, что вас возьмут на ручки и утешат.
— Мы оба вели себя глупо. Даю вам слово, что с этого момента мы будем относиться ко всему крайне серьезно.
— Ты рассчитываешь, что возлюбленный выйдет из этой передряги невредимым? Боюсь, что такой исход вряд ли возможен, и тебе стоит подготовиться.
— Мадам Ритц!
— Повторяю, я уже сказала и сделала все, что могла. Пора тебе подумать о собственной безопасности, Оливия.
Когда хозяйка назвала ее по имени, девушка поняла, что разговор окончен. Мадам Ритц спустила собачку с колен на пол, и та вместе с товаркой, сидевшей под стулом, снова стала тявкать и подбираться к ногам гостьи. Оливии не оставалось ничего другого, кроме как поблагодарить работодательницу и удалиться. Чем ближе девушка подходила к дверям, тем смелее становились собаки. В конце концов они буквально выгнали ее за дверь, которая тут же захлопнулась.
С плачем спускаясь по ступенькам, Оливия столкнулась с месье Озелло, который поднимался к мадам Ритц. Он положил ей руку на плечо.
— Она знает обо всем, что происходит в этом отеле, — тихо сказал он. — И делает все, что в ее силах. А вам сейчас лучше вернуться к работе.
Оливия кивнула и попыталась проглотить огромный холодный комок, застрявший в горле.
Глава одиннадцатая
В возрасте пятидесяти семи лет Коко Шанель сумела покорить еще одного мужчину из сильных мира сего, победы над которыми коллекционировала. Она познакомилась с ним на юге Франции во время своего томительного изгнания. Он представился как барон Ганс Гюнтер фон Динклаге, но друзья звали его Шпац. Барон осыпал Коко комплиментами и пламенными взглядами, и она отвечала ему без лишнего кокетства. Сближение произошло быстро. Каждый увидел в другом объект желания, которым хотел обладать немедленно. Оба они не могли похвастать молодостью и не собирались откладывать радости жизни на потом. Спустя неделю после знакомства Шпац оказался в постели Коко, где чутким вниманием к ее ощущениям доказал, что интуиция ее не подвела: этот мужчина ей действительно подходил.
Красивый, воспитанный, аристократичный, фон Динклаге умел носить костюмы, заказывать блюда в дорогих ресторанах и заниматься любовью. Он свободно изъяснялся на нескольких языках, и Шанель находила его исключительно очаровательным. Неиссякаемый запас шуток и занятных историй делал общение с ним легким и приятным. В общем, он оказался идеальным спутником.
Разумеется, она знала, что Шпац еще с 1918 года, когда вернулся с российского фронта в щегольском гусарском мундире, является немецким секретным агентом. Равно как и о том, что он убежденный нацист, преданный Адольфу Гитлеру и его идее Германии, стоящей во главе всей Европы, и что он близко дружит с Йозефом Геббельсом, главой отдела пропаганды
Коко нисколько этого не стыдилась — напротив, считала даже достоинством. Он стремился вращаться в высших кругах французского общества, а она хотела комфорта и безопасности и находила особое удовольствие в том, что их интересы так приятно совпали. В смутные времена каждая женщина мечтает о всесильном рыцаре в сияющих доспехах. А Шпац фон Динклаге действительно был почти всесилен. Чтобы Коко смогла вернуться в обожаемый «Ритц», ее приятелю понадобилось всего лишь позвонить военному коменданту Парижа.