Парижанки

— А вы не любите поболтать?
Вы здесь ищете развлечений, а я работаю. И могу или работать, или разговаривать. Совмещать эти занятия я не люблю.
— И какое из них вы бы выбрали?
Оливия вздохнула и отложила кисть.
— Чего мне по-настоящему сейчас хочется, так это закурить.
— Так что же вы сразу не сказали? — Молодой человек достал серебряный портсигар и предложил Оливии сигарету.
  
Она с благодарностью взяла ее и прикрыла ладонью огонек из его потертой серебряной зажигалки.
— Спасибо. — Художница выдохнула к небесам облачко дыма, наблюдая, как его пронизывают солнечные лучи. На нее накатила волна головокружения, и она приложила руку к виску.
— В чем дело? — тут же заволновался молодой человек.
— Просто немного закружилась голова. Первая сигарета за три дня.
— Решили бросить?
— Нет. Просто не на что было купить. — Она снова затянулась, чувствуя, как сладкий яд никотина просачивается в кровь. — Вы разве не присоединитесь?
В ответ он показал пустой портсигар:
— У меня она была последней.
— Простите.
Она протянула ему сигарету:
— Разделим?
Он элегантно принял предложение, сделал затяжку и снова передал ей. Так они и курили в дружественном молчании, пока задушевный, но слишком быстротечный момент не исчерпал себя. Тогда молодой человек аккуратно затушил окурок и вернул его обратно в портсигара явно собираясь позже докурить до конца. Маневр не ускользнул от Оливии.
— Ну что за безрассудство, — вздохнула она. — Вы ведь не богаче меня. Зачем же выбрасывать триста франков на картину?
— Выбрасывать? — Заказчик удивленно распахнул глаза. — Вы неправы. Триста франков за привилегию получить два часа вашего безраздельного внимания — это сущая мелочь, — серьезно произнес он.
Оливия невольно улыбнулась:
— Тогда, надеюсь, вы получаете то, за что заплатили.
— Пока с переменным успехом, — иронично заметил он.
— Простите, если была не слишком любезной. Ужасно хотелось курить. — Она снова взяла в руки палитру и вернулась к картине.
— Я вас здесь уже видел, — продолжил беседу молодой человек.
— Да, я прихожу сюда каждые выходные.
— Знаю. Вы прекрасно ладите с туристами. Особенно с американскими мамашами.
— Выходит, вы обо мне многое знаете, — усмехнулась она, добавляя ультрамарина в тени на складках его пиджака. — Но сейчас, прошу вас, помолчите. Я занимаюсь вашим лицом.
К ее удивлению, заказчик действительно замолчал, хотя по искоркам в глазах она видела, что он с трудом сдерживает рвущееся наружу веселье. Оливия решила, что этот молодой человек хоть и несносен, но вполне приятен и даже мил. Он ведь поделился с ней своей последней сигаретой.
— Как тут тихо и спокойно, когда вы молчите, — произнесла она наконец. — Ну что же, я почти закончила. Пока оставлю все как есть, а доделаю уже в мастерской. Вы сможете зайти за картиной в среду?
— Непременно зайду.
Она продиктовала адрес, а юноша в ответ достал визитницу и вынул оттуда свою карточку. Оливия рассмотрела ее. Там были напечатаны только имя, Фабрис Дарнелл, и силуэт писчего пера. И больше ничего. Она подняла взгляд на молодого человека:
— Так вы писатель?
Он слегка поклонился:
— Журналист. Пишу очерки. Это вам не беллетристика; мое перо служит делу социальной справедливости и провозглашению свободы личности в современном обществе.
— По-моему, это и есть самая настоящая беллетристика, — сухо отозвалась Оливия.
— Могу я взглянуть на картину? — Фабрис внимательно изучил будущий портрет. — Вы очень талантливы. Всего несколькими штрихами сумели в общих чертах передать мой характер. Жаль только, что не уделили внимания деталям.
— Я пишу в стиле импрессионизма.
То есть возводите небрежность в ранг мастерства.
— А ведь вы только-только перестали меня раздражать. И тут же снова начали.
— Да, правду никто не любит.
— Теперь вы можете идти, — распорядилась Оливия и накрыла картину тряпицей.
— Это все?
— По-моему, вы получили то, за что заплатили.
Ей показалось, что Фабрис расстроился.
— Позволите остаться и продолжить разговор?
— Нет, — отрезала она. — Вы будете отпугивать потенциальных клиентов, а я не прочь поймать в свою паутину еще парочку мух.
Девушка говорила решительно, и молодой писатель, похоже, смирился с тем, что его прогоняют. Но тут у него на губах наконец полностью расцвела та самая обещанная улыбка, которая оказалась очень милой, хоть и немного грустной.
— Что же, тогда до встречи через три дня. Всего доброго, мадемуазель Оливия Олсен.
— Всего доброго, месье Фабрис Дарнелл.
Он с поклоном приподнял шляпу и пошел прочь, не оглядываясь. Она же провожала его взглядом, пока стройная фигура молодого человек не смешалась с толпой гуляющих по берегам Сены.
  
Глава вторая
 
В паре миль от того места, где расположилась с мольбертом Оливия, Антуанетта д’Аркур [1] наблюдала за тем, как раздевается ее подруга. Длинные руки Арлетти [2] потянулись за спину, к застежкам лифа, и в этот момент она поймала на себе взгляд Антуанетты.
— Что ты на меня так смотришь?
— А разве нельзя?
— Можно. Но ты хмуришься. О чем задумалась?
— О том, как мало в тебе грации.
— О, вот спасибо. Весьма лестно. — Арлетти бросила бюстгальтер на стул и принялась растирать вмятины, оставленные жесткими швами на небольшой груди с торчащими темными сосками. — Как хорошо, что я тебя спросила.
— Не делай вид, будто обиделась. Ты сама знаешь, какая ты красавица.
— Ноя всего лишь дитя народа. А вот ты, как всем известно, знатная герцогиня.
— Всем также известно, что в наши дни актриса гораздо важнее герцогини.
— Даже самой испорченной?
Антуанетта откинулась на кровати и улыбнулась.
— Не передергивай. Ты просто чудо. Такая худенькая…
— И снова благодарю.
— Нескладная…
— С каждым разом все лучше!
— Да и глупенькая, если начистоту…
— О, конечно, давай начистоту, дорогая!
—…Но весь Париж лежит у твоих ног!
Арлетти скинула туфли и уставилась на свои узкие ступни.
— Что-то не вижу здесь всего Парижа.
— Во всяком случае, я-то точно у твоих ног.
— Как странно. Всего мгновение назад ты держала меня за горло
— Я тебя обожаю.
— После всех этих оскорблений? Позвольте усомниться в вашей искренности, мадам д’Аркур.
— Куда бы ты ни пришла, там становится светлее. Самый скучный фильм превращается в захватывающий, если ты появляешься хотя бы в эпизоде. Ты самая остроумная, мудрая и прелестная женщина Парижа. И я без ума от тебя.
Арлетти склонила голову набок.
— И теперь ты ждешь моего прощения?
— Я буквально молю тебя о прощении. — Антуанетта протянула руки к возлюбленной.
Арлетти забралась на огромную кровать и устроилась рядом с Антуанеттой. Номер отеля был выдержан в кремовых тонах с золотистыми акцентами, рассчитанными на утонченный женский вкус. Вот уже несколько месяцев любовницы встречались в отеле «Ритц», чтобы не афишировать свои отношения. Там они могли обедать на глазах у всего бомонда, а потом незаметно для всех подниматься в номер. Счет они потом оплачивали пополам.
Антуанетта заключила Арлетти в объятия.
— Ты действительно сводишь меня с ума.
Арлетти увернулась от жадных губ подруги.
— Даже тощая?
— Я не называла тебя тощей. Я сказала, что ты худенькая. И ты сама знаешь, что так и есть.
— По-моему, ты от меня устала.
Антуанетта страдальчески сморщилась.
— Милая, ну как ты можешь такое говорить? Больше всего на свете я боюсь, что ты сама от меня устанешь. Это выше моих сил. Я просто умру.
  
— Не глупи.
— Я такая обыкновенная и скучная, а ты такая замечательная!
Арлетти различила искреннюю боль в голосе Антуанетты и, прикрыв глаза, подавила победную улыбку. Даже сейчас, когда актерство ценилось куда выше принадлежности к древнему благородному роду (как и сказала Антуанетта), обожание герцогини все равно грело душу. К тому же в сорок один и вовсе удивительно стать предметом безумной страсти. Арлетти знала, что все еще хороша, но вокруг уголков ее пылко восхваляемых глаз уже поселились лучики морщин, а щедрый на улыбки рот обрамляли глубокие носогубные складки. Да и тело, с молодости не блиставшее пышными формами, теперь выглядело откровенно худым.