Парижанки

Однако тут гости, оставленные без внимания, начали требовать еды, напитков и обслуживания, поэтому всем пришлось вернуться к работе. Вторая половина дня пролетела как в страшном сне. Все знали, что срок французского ультиматума истекает в пять часов вечера и после этого Франция присоединится к Англии в войне против Германии. Работники отеля, прибывшие по меньшей мере из десяти разных стран, вернулись к своим обязанностям с помрачневшими лицами. Время от времени они собирались небольшими группками, чтобы шепотом обменяться парой фраз и снова разбежаться по делам.
  
Оливия теперь работала на полную ставку, но по-прежнему подчинялась Хайке, которая в тот день выглядела еще более хмурой, чем обычно. Некоторые сотрудники отеля, в основном французы, стали высказывать угрозы в ее адрес, потому что она была одной из последних немцев, оставшихся работать в «Ритце». Всего за несколько недель большинство германских подданных тихо исчезли из отеля и вернулись на другой берег Рейна, чтобы укрыться от войны, которая теперь казалась неизбежной.
И, как ни странно, застала парижан врасплох. Все боялись войны, но не хотели о ней думать, как дети о чудовище под кроватью. И вдруг она очутилась на пороге, готовая со всей жестокостью и неотвратимостью ворваться в реальный мир.
Старшее поколение, еще помнившее предыдущую войну с Германией, ходило мрачнее тучи. Молодежь кипела энтузиазмом, как перед началом футбольного матча. Вот только настоящие бои не имели ничего общего с игрой, и Оливия об этом знала.
Она гадала, о чем сейчас думает Хайке, которая весь день хранила зловещее молчание. За всю смену она ни разу не отчитала Оливию и не указала ей на недочеты. Девушка не решалась заговорить с Хайке сама, но ей было жаль эту крупную мужеподобную женщину, которую никто не любил и которая явно была несчастна. Что ей теперь делать?
Когда они заканчивали уборку номера, освободившегося после позднего отъезда гостей, к ним зашел прыщавый консьерж Виктор. Уперев кулаки в бока, он принялся насвистывать «Марсельезу», а потом недобро ухмыльнулся, глядя на Хайке.
— Уже пять часов, — объявил он. — И у нас с вами война.
Хайке замерла.
— Значит, вы скоро вспомните, как нас бояться, — тихо ответила она.
— Тебя я уж точно бояться не буду, — огрызнулся Виктор. — Уродливая нацистская сучка.
Хайке с поразительной скоростью подлетела к нему и отвесила оплеуху такой силы, что у парня чуть голова не слетела с плеч. Его отбросило к стене, и вдруг, хотя Виктору было никак не меньше восемнадцати, он прижал руку к щеке, разрыдался и выбежал из номера.
Хайке с пылающим яростью взором развернулась к Оливии. На мгновение той показалось, что ее ждет то же угощение, которое минуту назад получил Виктор. Но Хайке всего лишь подняла простыню, которую выпустила из рук.
— Берись за другой край, — велела она Оливии.
Та подчинилась, и они продолжили работу.
— Ему не следовало так с тобой разговаривать, — наконец пробормотала девушка.
— Научится, — также тихо ответила Хайке. — Вы все научитесь.
Спустя десять минут после инцидента в номер вошел месье Озелло. Он взглянул на Хайке с высоты своего немалого роста и резко бросил:
— Мадемуазель Шваб, вы свободны. Вынужден просить вас незамедлительно покинуть наш отель.
Хайке не ответила, демонстративно заканчивая расправлять шелковый полог над кроватью. Под молчаливым взглядом целой толпы наблюдателей, собравшихся возле входа в номер, она разгладила шелковое покрывало. А затем протолкнулась к выходу в коридор. Никто не произнес ни слова, лишь Виктор с опухшими красными глазами плюнул в немку, когда она проходила мимо.
— Возвращайтесь к своим обязанностям, — велел месье Озелло, и служащие, шушукаясь, разбрелись по местам.
Озелло повернулся к Оливии:
— А вы сегодня задержитесь, если придется, чтобы выполнить обязанности Шваб.
— Да, месье Озелло.
И она продолжила работать в одиночестве. Огромный отель погрузился в непривычную тишину, как будто события дня потрясли не только работников «Ритца», но и его гостей. Даже Вандомская площадь казалась непривычно безлюдной. Наполеон на колонне горделиво купался в лучах вечернего солнца в почти полном одиночестве, будто всматриваясь в приближающуюся войну бронзовыми глазами.
Вернулся торжествующий Виктор:
— На рю Камбон Хайке дожидались двое жандармов! Они ее увели.
— Что с ней теперь будет?
— Ее посадят.
— Но она ничего не сделала!
Виктор рассматривал свое лицо в старинном императорском зеркале, осторожно дотрагиваясь до красного отпечатка ладони Хайке на щеке.
— И это ты называешь «ничего»? В Париже сейчас собирают всех немцев, чтобы отправить их в лагеря для военнопленных на Пиренеях. Там они узнают, что такое голод и холод поверь моему слову! — И он широко улыбнулся Оливии. — Да не волнуйся ты так! Война через год уже закончится. У нас армия вдвое больше, чем у немцев!
Оливия подумала о Фабрисе. Чувственная любовь, которая сначала была для нее так непривычна, теперь стала неотъемлемой частью их жизни. Когда они познакомились, Оливия была почти девственницей, если можно так выразиться, ведь опыта у нее почти не было. С Фабрисом она окунулась в новый мир, где обитали незнакомые сущности: ее теплое и темное женское начало и его яркая сияющая мужественность. Ей нравилось стройное сильное тело любовника. Он был изящен во всем, даже в том, как предавался любви, и это наполняло Оливию искрящейся радостью. Она знала, что Фабрис обожает ее, а различия в происхождении и характерах лишь усиливают взаимное притяжение.
Они уже разговаривали о браке. Фабрис в силу своей приверженности к анархии посмеивался над желанием Оливии получить колечко и свидетельство о браке, но был готов уступить ее капризу. Они не предохранялись, и Оливия почти беспечно размышляла о том, как в один прекрасный день может проснуться и понять, что беременна. Ей представлялось, что тогда они распишутся в городской управе, поскольку Фабрис отказывался даже входить в церковь. Так они выскользнут из зачарованной заводи, в которой сейчас оказались, и вольются в великий поток человеческой жизни.
Но этот великий поток сейчас так забурлил, что девушку стало пугать все, что находилось за пределами их тихой заводи. Она боялась, что мощное течение истории- разлучит их, растерзает и утянет на дно, разрушив хрупкое счастье.
* * *
Начало войны также наполнило девушку беспокойством за судьбу ее. старого учителя, Ласло Вайса. Оливия решила зайти к нему по дороге домой и заодно показать мэтру наброски из блокнота, с которым она не расставалась на работе.
Ласло жил на рю Лепик, где располагался овощной рынок. Сама улица, вымощенная камнем, круто забирала вверх и была усеяна капустными листьями и кукурузной ботвой, оставшимися после торгового дня. В дом Ласло, где он занимал квартиру номер семнадцать, вела узкая дверь, зажатая между двумя магазинчиками. Девушка позвонила, и мэтр торопливо спустился к ней. Разглядывая гостью сквозь решетку, он сначала не узнал ее, но потом его глаза засветились от радости.
— Крошка Оливия! Входи! Входи скорее!
Он жил на первом этаже, и там было прохладно. Все пространство мастерской, как и всегда, занимали холсты и небольшие скульптуры. Ласло приготовил гостье чай, а сам стал просматривать ее блокнот.
— Здесь просто наброски на скорую руку, — смущенно пояснила она. — Рисовала людей в отеле. Сейчас ни на что другое у меня не хватает времени.
— Какой у тебя зоркий глаз, — заметил учитель, покачивая головой. — Ты ухватываешь и передаешь саму суть характера всего несколькими штрихами. Во всех твоих эскизах есть жизнь. Это великий дар. Обещай мне, что не бросишь рисовать, Оливия. Что не откажешься от своего таланта.
  
— Постараюсь, — улыбнулась она.
Оливия не могла не заметить, каким неухоженным выглядит ее старый учитель. Седые волосы свисали на глаза, а борода доставала до обветшавшей рубахи.