Верь в меня (СИ)

Успеваю проскользнуть, оказавшись в начале быстро собирающейся пробки. Уже одиннадцать, я сильно опаздываю, с тестем задержался. Он с утра меня так чихвостил, как уже давно никто не делал. Я будто в училище снова вернулся к прапору, который день начинал с унижений курсантов.
В общем, проговорили мы без малого два часа. Юрий Данилович уже подключил все свои связи, теперь начнется суета, пойдет череда проверок, запущенная им же. Посмотрим, конечно, к чему все это приведет. Пока мне велено не привлекать внимание к своей персоне. Я сильно сомневаюсь, что, если уйду в подполье, меня оттуда насильно не вытащат. Формально я и так в отпуске, но уже успел поработать, и, чувствую, весь отпуск так же весело и пройдет.
  
Сбрасываю скорость на светофоре, барабаню пальцами по рулю. На телефоне мигает входящее сообщение, тянусь, тут же открываю. Это от Дианы. Я просил ее прислать фотку, она долго отпиралась, но передумала. Себя, конечно, не сфоткала, только чашку кофе в руке на фоне горы папок. Недолго думая, кидаю ей в ответ фотку с рукой на руле и новой собирающейся пробкой на дороге.
Диана шлет реакции, мы почти переходим во флирт. Движение нулевое, я без зазрения совести строчу жене сообщения, улыбаюсь. Мы будто снова вернулись на начальный этап, когда хочется каждую секунду общаться, когда кровь бурлит от одной только мысли о ней. Мы расстались несколько часов назад, а я уже хочу обратно, потому что внутренности жжет от одной мысли, что мы не рядом.
Входящий звонок вырывает из мыслей, я отвечаю на автомате, даже не глянув на контакт.
— Слушаю.
— Я все узнал. Пиздец у тебя, сын, — это тесть, они меня чуть ли не сразу после свадьбы стали называть сыном. Я как-то тоже привык к мам-пап, но иногда соскальзываю в формальности.
— Что там? — напрягаюсь, конечно. Как без этого?
Притормаживаю, когда вижу горящие габариты сбоку, машина выезжает из кармана. Мигаю фарами пару раз, выпускаю и заруливаю на освободившееся место. Жизнь научила не вести серьезные разговоры на ходу.
— Помнишь Халилова? Вы с ним три года назад группы курировали на выезде?
Я вообще стараюсь все, что тогда было, не вспоминать особо. Я тогда серьезное ранение получил, перенес две операции, но энтузиазма во мне было столько, что через четыре месяца вернулся в строй. Ладно, одного энтузиазма было мало, у меня еще поддержка в лице Дианы присутствовала. Она вообще всегда удивительным образом за меня. Никогда не просила оставить службу ради семейного счастья или хотя бы в город перевестись. А я за это окружал ее заботой, когда был дома.
Папа кашляет в трубку, и я возвращаюсь к его вопросу.
Халилова я помню, мы оба были старлеями, приехали на Ближний Восток впервые. Страшно, пиздец. Все тогда боялись, потому что противник был дикий, беспринципный и глубоко религиозный. Нам пришлось разделиться на маленькие группы и рассредоточиться по квадрату, чтобы успешно провести операцию. Как и всегда бывает, все пошло не так, и по итогу мне и моим ребятам пришлось вытаскивать из глубокой задницы группу Халилова. Я тогда получил первое пулевое ранение, перенес одну полевую операцию и потом уже в медицинском боксе вторую. Самолетом доставили на родину, а через две недели присвоили внеочередное капитанское звание за заслуги в бою и выплатили щедрую компенсацию. Я тогда особо не понимал, что произошло, двигался по наитию. Новому званию, конечно, был рад.
С Халиловым наши дороги тогда разошлись, я его больше не видел. Контактов у нас не было, да и я особо не вспоминал о нем, хоть два месяца протерлись бок о бок.
— Да, было такое, — поняв, что пауза затянулась, наконец отвечаю.
— Он протеже Болдырева. Тот его хочет по службе продвинуть и на твое место поставить. Старлею тогда не понравилось, что ты его обошел и внеочередное получил, но его быстренько перевели от тебя подальше, Воронцов подсуетился, потому что ты ему понравился больше, а Халилова отправил в какую-то северную часть. Говорят, он решительно настроен занять твое место и уже запросил перевод, у него там контракт вот-вот закончится. Я подумаю, через кого на него надавить, может, задержать, но это не быстро, праздники, сам понимаешь.
— Понимаю. Все равно спасибо, так хотя бы понятнее, из-за чего суета.
— Ты уже доехал? — спрашивает строго, я смотрю на часы на панели. Половина двенадцатого, опаздываю.
— В пробке стою.
— Плохо.
— За опоздание он вряд ли меня нагнет.
— Нет, но дисциплинарку приложит. Ты же знаешь этих бюрократов.
А вот это факт. У нас, даже если ты трижды герой, таких звездюлей получишь за неправильно оформленную бумажку, что звезды не только с погон посыплются, но и в первую очередь из глаз.
— Знаю. Ладно, если все так складывается, то и без этой бумажки у Болдырева на меня должна быть толстенная папка.
— Найти бы ее и уничтожить. Еще не хватало, чтобы какой-то подпол в нашу сторону тявкал, — папа воспринял Болдырева как врага семьи, даже Вадика приплел, пока мы беседовали. — Ладно, держи в курсе, — не дождавшись, пока я отвечу, он кладет трубку.
Я от новостей в шоке, и это еще мягко сказано. Три года носить в себе обиду — это сильно. Я такого от взрослого мужика, работающего в спецназе, не ожидал. Оказывается, мой успех кого-то бесит до трясучки. И то я бы не назвал это успехом, скорее, стечением обстоятельств. Мы тогда отработали на совесть, просто спасали своих, не до мыслей о наградах было. Наверное, так в каждом деле: когда ты увлечен, когда делаешь все потому, что иначе не можешь, к тебе приходит все. Ко мне вот так и пришло. А теперь я должен все это выгрызать чуть ли не зубами.
Через десять минут заезжаю на парковку, сразу несусь к кабинету Болдырева. На двери табличка. И.И. Илья Ильич, мать его. Ну ты ж нормальный был мужик, Илюха, тебя когда сюда поставили год назад, нахваливали. Что ж ссучился-то?
Вхожу четко после приглашения. Болдырев мажет по мне взглядом, смотрит на часы и записывает что-то в блокнот. Уж не мои ли там прегрешения считает?
— Опаздываете, капитан Морозов.
— Виноват, товарищ подполковник, — чеканю ледяным тоном. Если я чему-то и научился за годы на службе, так это не отвечать на незаданные вопросы. На этом всегда все прогорают. Только начнешь озвучивать оправдание, как тебя же в него носом и ткнут. Такого преимущества я Болдыреву не дам.
— Раз виноват, значит, понесешь наказание, — довольно заявляет Илья Ильич. Завтра берем наркопритон, поедешь за подарочками для руководства к Новому году. Это приказ, — добивает, не дав и рта раскрыть. Не то чтобы я собирался вставлять ремарки. Приказы начальства, даже самые абсурдные, я не обсуждаю, просто молча выполняю, если они, конечно, не переходят грани разумного.
— Разрешите идти, товарищ подполковник?
Дверь в кабинет распахивается резко, и перед моими глазами появляется Ангелина. Она вся нервная, какая-то дерганая. Под глазами синяки, она будто похудела на пару килограмм. От той жизнерадостной зажигалки, которая строила мне глазки, а потом опустилась передо мной на колени, не осталось и следа. Она какая-то… вымотанная.
Ангелина смотрит на меня долго, ей требуется секунд семь, чтобы осознать положение. Глаза ее испуганно округляются, она вся бледнеет, молчит, переводит рассеянный взгляд с меня на брата.
Поворачиваю голову в ее сторону. Кабзда ей. Душу вытрясти из нее охота, несмотря на печальный внешний вид.
— Я… я попозже зайду, — резко развернувшись, почти выбегает из кабинета.
Делаю шаг за ней. Номер Ангелины я узнал, но дозвониться не мог, она кинула меня в ЧС. Сейчас единственный шанс выцепить ее и стрясти всю правду. Я уже примерно прикинул, почему все так сложилось, но хотелось бы услышать информацию от первоисточника.
  
— Стой, Морозов! Я тебя пока не отпускал.
  
Глава 31
 
Тело напрягается. Сжимаю челюсти сильнее, а Болдырев лыбится. Знает, что я не смогу уйти, и кайфует от этого, сука. А у меня, может, единственный шанс узнать правду. В том, что я расколю Ангелину, сомнений нет. И Илья Ильич в этом не сомневается, поэтому и держит меня тут, давая сестре шанс уйти.