Император Пограничья 16 (СИ)

Чертовски несправедливо. Мальчишка, который радуется красивым камешкам и скучает по сестре, само того не зная, уже стал фигурой на политической доске. Не по своей воле, не по своему выбору — просто потому, что родился в семье, где власть и кровь переплетены так тесно, что одно невозможно отделить от другого.
В моей прошлой жизни я видел, как дети становились заложниками, разменными монетами, орудиями мести. Видел, как их невинность использовали для самых грязных целей. И каждый раз это вызывало во мне холодную ярость — ту, что не кричит, а действует.
  
Голицын, похоже, понимал это не хуже меня. Потому и держал сына при себе, потому и окружил его охраной, которую я заметил краем глаза — трое неприметных мужчин в ливреях слуг, но с выправкой боевых магов.
— Дочь, — Голицын шагнул навстречу, и я заметил, как дрогнули его обычно непроницаемые черты, — с возвращением. Рад тебя видеть!
Василиса замерла на мгновение, словно не веря, что отец действительно, настолько эмоционален. Потом шагнула вперёд и позволила ему обнять себя — коротко, сдержанно, но искренне.
— Прохор Игнатьевич, — Голицын повернулся ко мне, и тепло в его глазах сменилось расчётливым уважением. — Рад видеть вас в Московском Бастионе.
— Взаимно, Дмитрий Валерьянович, — я пожал протянутую руку, крепко, но без показной силы.
Позже, когда слуги проводили нас в отведённые апартаменты внутри Большого Кремлёвского дворца. Голицын попросил меня и Василису задержаться для приватного разговора в его кабинете.
Князь налил себе коньяк из хрустального графина, предложил мне — я отказался, не люблю пить на переговорах — и повернулся к дочери, которая устроилась в кресле у камина.
— Рад, что ты вернулась, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Дом без тебя… пустоват.
Василиса чуть склонила голову, принимая слова отца. Я заметил, что она чувствовал себя не в своей тарелке, явно не привыкла к такому тону от человека, который годами относился к ней как к политическому активу.
Голицын отхлебнул коньяк и посмотрел на меня.
— Благодарю за то, что всё это время держали её подальше от… неприятностей.
Не сказал бы, что ей жилось так уж скучно, учитывая недавнюю войну с Сабуровым и поход на Гаврилов Посад, но зачем я буду напоминать отцу Василисы об опасностях, которым подвергалась его любимая дочка.
— Василиса — ценный союзник и друг, — ответил я. — Я никогда не бросаю своих людей.
Голицын кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то ещё. Он отошёл к окну, где виднелся заснеженный парк, и заговорил словно между делом:
— На этом празднике соберётся несколько интересных гостей. Многие из них — достойные молодые люди. Аристократы, политики, успешные промышленники, — он повернулся к дочери. — Думаю, кто-то из них придётся тебе по душе.
Я понял намёк мгновенно. Голицын не приказывал — он предлагал. Но за этим предложением стояли месяцы расчётов, списки кандидатов и политические выгоды от каждого возможного брака. Хитрый лис уже всё продумал.
Василиса слегка побледнела, но не возразила. Только нахмурила брови, став похожей на сердитого ежа.
— Уверен, вы найдёте для Василисы самую достойную партию, — сказал я нейтральным тоном. И так слишком глубоко увяз в делах этой семьи, чтобы ещё и в сватовство вмешиваться. — Главное, чтобы жених пришёлся ей по душе.
Взгляды отца и дочери встретились. Молчаливый диалог, в котором я был лишь наблюдателем.
— Мы поговорим об этом позже, — Василиса наконец нарушила тишину. — После праздника.
Голицын кивнул, и я понял: он не станет давить. Пока не станет. Отношения между ними действительно улучшились — раньше князь просто приказал бы, а сейчас был готов выжидать.
Слуги проводили нас в апартаменты. Мне и Ярославе достались соседние комнаты в западном крыле — роскошные, с высокими потолками, лепниной и видом на Москву-реку. Василиса разместилась в отдельном крыле, ближе к покоям отца. Полина и Тимур, прибывшие вместе с нами, получили комнаты рядом — и я заметил, как пиромант придержал дверь для графини, а та благодарно улыбнулась ему. Не сомневаюсь, что вскоре мы уже будем праздновать их свадьбу
* * *
Двери парадного зала распахнулись, и голос мажордома прокатился под сводами Александровского зала:
— Князь Угрюмский и Владимирский, покоритель Гаврилова Посада, Прохор Игнатьевич Платонов!
Зал замер. Сотни голов повернулись в мою сторону — словно единый организм, почуявший хищника. Я стоял в дверном проёме, позволяя им смотреть, оценивать, запоминать. Ярослава — высокая, в изумрудном платье, подчёркивающем медь волос, прекрасная до невозможности — держалась сбоку, взяв мою руку под локоть.
Шёпот пробежал по залу волной. Я обвёл взглядом застывшую толпу — и видел разное в разных глазах.
Группа высокопоставленных офицеров у колонны — восхищение, плохо скрываемое за маской равнодушия. Один из них толкнул локтем товарища и что-то зашептал. Я разобрал: «…уже троих Кощеев уничтожил…». Другой кивнул: «…взял Гаврилов Посаде на копьё…».
Кучка бояр средних лет у окна — настороженность, граничащая со страхом. Они помнили, что случилось с их владимирскими собратьями-казнокрадами и растлителями. Виселицы и кандалы — хорошие учителя. Один из них — я узнал герб на лацкане, какой-то мелкий род из-под Костромы — побледнел и отвёл взгляд, когда я посмотрел в его сторону.
Дамы в вечерних платьях — любопытство, смешанное с чем-то похожим на возбуждение. Веера порхали быстрее, шепотки становились громче. «…за год из висельника в князья…», «…говорят, Архимагистра сжёг заживо прямо на дуэльной площадке…», «…армию Сабурова разбил в пух и прах…».
Седовласые патриархи родов — расчёт. Холодный, трезвый расчёт людей, переживших не одну смену власти. Они не восхищались и не боялись — они прикидывали, как использовать нового игрока или как от него защититься.
Иностранные гости — профессиональный интерес. Представитель княжеств Белой Руси наклонился к соседу, не сводя с меня глаз.
Долго я работал на эту репутацию — и теперь она работала на меня. Каждая победа, каждый разрушенный заговор, каждый повешенный преступник из владимирской сети Общества Призрения — всё складывалось в образ человека, с которым лучше дружить, чем враждовать.
Мы спустились по мраморной лестнице. Хрустальные люстры отбрасывали радужные блики на паркет, оркестр играл что-то торжественное, лакеи сновали с подносами шампанского. Типичный великосветский приём, но я видел за позолотой и бархатом то, что видел всегда: игру масок, расчёт интересов, скрытые ножи под шёлковыми манжетами.
Первым ко мне подошёл князь Потёмкин, правитель Смоленска. Мужчина средних лет с вдумчивым взглядом и аккуратной бородкой, он производил впечатление университетского профессора, а не властителя княжества. Но я знал, что за этой маской скрывается негласный кукловод Содружества — человек, контролирующий информационные потоки через сеть газет, радиостанций и телеканалов. Его приспешник Суворин уже пытался меня завербовать — безуспешно.
— Прохор Игнатьевич, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. — Наслышан о ваших успехах во Владимире и Гаврилове Поаде. Воистину впечатляющая работа.
— Благодарю, Илларион Фаддеевич. Надеюсь, Смоленск последует нашему примеру.
Его улыбка не дрогнула, но я заметил, как сузились глаза. Мы оба понимали подтекст.
Постепенно кружа по залу, мы пересеклись и с другими князьями. Долгоруков из Рязани — полноватый мужчина с лукавой, многозначительной улыбкой. Он нервничал, хотя старался это скрыть — потел, часто промокал лоб платком. Князь Арзамаса Всеволодов Борисович Вяземский — сухопарый старик с орлиным носом и цепким взглядом, из тех, кто пережил три смены власти и простудится на моих похоронах. Маркграф Невельский с Дальнего Востока — загорелый, обветренный, с военной выправкой человека, который каждый день смотрит в глаза Маньчжурской угрозе. Маркграф Татищев из Уральскограда — кряжистый, основательный, с руками, знающими не только перо, но и молот. Князь Черноречья Савватий Ильич Бабичев — невысокий, подвижный, с запахом пороха, который, казалось, въелся в него навсегда.