Когда музыка затихнет (ЛП)

Сила удара заставила меня вдавить тормоз; машина содрогнулась и остановилась. В самом центре лобового стекла желтоватая слизь в форме звёздочки поблёскивала в угасающем дневном свете. Я взглянул в зеркало заднего вида, ожидая увидеть раненую птицу, кувыркающуюся в воздухе. Там ничего не было.
Если бы я верил в предзнаменования, я бы в тот момент, пожалуй, пересмотрел цель нашей с Лорен встречи. В конце концов, я уже откладывал это несколько недель. Не тороплюсь ли я? Неужели Бог бросает птиц (или что это было) в ваше лобовое стекло, чтобы помешать расстаться с подругой? Неужели Ему так важны мелочи нашей повседневной жизни?
  
Человек посуеверней просто поехал бы дальше. Но я не верю в знамения, поэтому вышел из машины в угасающее тепло дня. По Мейн-стрит в сторону доков несло сухие листья и мусор. В другую сторону солнце опускалось за купол здания Капитолия, вытягивая цвет из неба. Я обошёл машину дважды по кругу, ожидая увидеть раненую птицу или даже летучую мышь, тупо бьющуюся о булыжники, но там ничего не было. Засунув руки в карманы куртки, я поспешил через дорогу и, глубоко вдохнув на случай, если Лорен уже в баре, вошёл в «Фулкрум».
Народу было, как обычно в среду вечером. За стойкой стояла Тори Луббок, более известная среди бывалых рыбаков, которые постоянно тут ошивались, как «Сиськи МакГи» — за пышный бюст и пристрастие к его демонстрации. Когда я вошёл, она мило мне улыбнулась. Длинные каштановые волосы она подобрала в какой-то пучок на макушке, а остальные спускались на плечи. Эта красивая улыбка напомнила мне, как давно я здесь не был.
Старый Виктор Пиблз сидел на своём обычном табурете в начале стойки, у самых окон; потрёпанная кепка Baltimore Ravens отбрасывала тень на его обветренное и закалённое временем лицо. Он прихлёбывал из пузатой кружки пиво цвета мочи. Проследив за взглядом Тори, он повернулся на табурете и поднял руку в приветствии, на которое я ответил с павловской точностью.
Через стойку Джейк Проби и Деррик Улмстед допивали своё пиво и посмеивались над чем-то смешным на айфоне Джейка. Ухоженная пара, которую я не знал, сидела за столиком у окна, разделяя порцию крабового дипа и запивая вином. В глубине зала тень ходила взад-вперёд вдоль стены; я решил, что это Скотт Смит, хозяин заведения.
Я занял табурет рядом с Виктором, чтобы видеть улицу и следить за появлением Лорен. Положил телефон на стойку и увидел, что уже четверть седьмого. Я попросил Лорен прийти к половине седьмого, рассчитав, что мне нужно пятнадцать минут в запасе, чтобы опрокинуть стаканчик-другой. Жидкое мужество.
— Привет, Томми, — сказал Виктор, ухмыляясь. Передние зубы — и верхние, и нижние — у него отсутствовали: их вышибло, когда цепная пила отдала и съездила ему по лицу; улыбка у него была, как у карпа. — Что-то тебя давно не было видно.
— Здравствуйте, мистер Пиблз. — Я пожал ему руку. — Я, наверное, был занят.
— Слышал, твоя группа неплохо идёт в гору, — выговорил он. По опыту я знал, что это не первая кружка старого Виктора Пиблза за вечер. — В прошлом месяце в «Кэпитал» даже статья была. Рад, что дело движется.
— Спасибо.
— Не давай ему зазнаваться, Виктор, — сказала Тори, наклоняясь ко мне через стойку. На ней был чёрный топ из спандекса, облегавший пышную грудь. Линия декольте, казалось, уходила чуть ли не до подбородка и была достаточно глубока, чтобы в ней тонули мысли. — Я помню, когда Томми играл у нас. — Она кивнула в сторону обветшалой эстрады в тёмном углу бара. Это место выглядело так, словно здесь когда-то стоял музейный экспонат, но теперь всё закрыто и погружено во тьму.
— Добрые старые времена, — сказал я.
— Теперь он объездил весь мир.
— Если считать ипподром в Западной Виргинии «всем миром» — тогда да, — сказал я.
— Скромник. — Тори выпрямилась. Её духи пахли сиренью. — Что вам налить?
— Что у вас на кране?
Тори перечислила привычный ассортимент, но ничто меня не привлекло.
— «Дюар» со льдом, — сказал я. Рядом Виктор хмыкнул и посмотрел на своё пиво цвета мочи с видом человека, сожалеющего о собственном выборе.
Тори закрутила прядь волос на указательном пальце.
— Видите? — снова обращаясь к Виктору. — Наше пиво уже ему больше не подходит. Теперь он пьёт, как чёртов джазовый ветеран.
— Блюз, — поправил я. — Это блюз. И потом, я пил скотч ещё тогда, когда играл на том дерьмовом старом пианино, что стояло вон в том углу.
— За одни лишь чаевые, — напомнила Тори.
— Как будто я мог забыть? Вы всегда были так щедры ко мне.
— Ты тогда был несовершеннолетним. Ты должен быть рад, что мы вообще тебя пускали.
— Куда делось то старое пианино, кстати?
— Скотт выкатил его на улицу и застрелил, как лошадь со сломанной ногой, — сказала она.
Я засмеялся.
— Она не шутит, — вмешался Виктор, энергично кивая. Он облизнул губы острым розовым языком — прямо как ящерица. — Выкатил эту чёртову штуку на задний двор и разобрал из своего помповика Remington. Сам видел своими глазами. Потом дал братьям Бреммертон по десятке за то, чтобы они загрузили куски в мусорный контейнер.
Я нахмурился, переводя взгляд с Виктора на Тори.
— Зачем он это сделал?
Тори изучала соринку, снятую с длинных каштановых волос.
— Оно ему надоело. Никто на нём не играл, кроме пьяниц, которые молотили по нему кулаками и разливали напитки на клавиши. Скотт дал объявление в «Пенни Сэйвер»: «Отдам даром в хорошие руки, если сами заберёте» — и что-то в таком духе, но желающих не нашлось. В итоге было проще разобрать его и сунуть куски в мусорный контейнер на заднем дворе.
— Братья Бреммертон сунули, — снова сказал Виктор. По какой-то причине он, казалось, был одержим желанием донести именно эту мысль. — Скотт только разобрал.
— Из дробовика, — произнёс я нараспев.
Именно на этом пианино я потерял девственность публичного выступления. На потемневшей маленькой эстраде в углу бара я вдруг отчётливо увидел призрак того старого пианино — поцарапанный и порубленный корпус, похожий на что-то спасённое со старого пиратского корабля. Клавиши были отделаны перламутром, а не дешёвым пластиковым покрытием, как на…
— Ладно, — вздохнула Тори, — один «Дюар» со льдом, сейчас будет. — Она крутанулась к другому концу стойки.
Рядом старый Виктор кашлянул в ладонь. На таком близком расстоянии я чуял его запах: смесь немытой плоти, залежалого табачного дыма и солоноватого аромата Чесапикского залива.
— Вы в порядке? — спросил я.
— Похоже, что-то цепляется, — прохрипел он. — Всю неделю дерёт глубоко в горле. — Голос у него звучал, как у старой газонокосилки. — Погода стоит не по сезону холодная. На «Старой Бекки» прямо как в холодильнике. — «Старая Бекки» — так называлась его шхуна, пришвартованная в одной из марин Истпорта, где он жил круглый год. Старый Виктор был завсегдатаем многих баров вдоль Мейн-стрит — все они находились в пешей доступности от доков. Он хорошо сдружился с хозяевами, как со Скоттом здесь, в «Фулкруме», которые, по удобному совпадению, напрочь забывали, сколько старик задолжал по барному счёту. — Переносной обогреватель тоже начудил, — продолжал Виктор, и голос его стал теперь мрачным. Когда он оторвал взгляд от пива и посмотрел на меня, лицо его было — что лицо пугала, потрёпанного бурями. Глаза — сырые маленькие камушки, похожие на серые безликие тела устриц. — Говорят, шторм идёт с побережья.
Тори появилась с моим напитком. Поставила его на бумажную подставку передо мной и не потрудилась попросить кредитную карту, прежде чем пройти к Джейку Проби и Деррику Улмстеду на другом конце стойки.
  
— За здоровье, — сказал я, поднимая бокал и чокаясь с пинтой Виктора. Выпил — нервно, тревожно, взвинченно — и поставил бокал обратно на стойку.
— Сегодня утром в Северной Каролине снег, — сказал Виктор, по-прежнему глядя на меня. — Слышал?
— Слышал.
— В октябре, не меньше. Люди болтают всякую чепуху про глобальное потепление, а тепла что-то не видно, когда в Каролинах в октябре снег. И у нас тоже. — Он сделал большой глоток пива и поставил его обратно на стойку. Нижняя губа поднялась, смахивая пену с верхней. Я подумал о хамелеонах и об их способности облизывать собственные глаза. — Я сижу ночью на лодке и, кажется, слышу, как шторма приходят с Атлантики. Каждую ночь они всё ближе и ближе… и скоро перейдут через Чесапик.