Друид. Трилогия (СИ)

– Нет, не забыл, – помотал головой я. – А что? Уже есть какие‑то новости?
Этот вопрос действительно назрел. Архип хорош в хозяйстве, но он мужик простой. Ему трудно развлекать дворян. Да и не обязан он этим заниматься.
А у меня появились лишние деньги. Могу себе позволить улучшить качество своего санатория.
– Письмо, о котором мы говорили, дошло до адресата, – продолжал Валиев. – Владимир Кириллович Сухомлин. Это о нём я вам рассказывал. Он сейчас находится неподалёку от Волгина. Узнав о вашем предложении, выразил крайнюю заинтересованность. Если позволите, мы сейчас же позвоним ему из вашего кабинета. Он может прибыть сюда уже через три‑четыре часа.
  
– Я буду рад познакомиться с ним лично, – согласился я. – Такой человек мне сейчас необходим как воздух.
Пока Валиевы созванивались, я провожал остальных. Прощания были тёплыми, многие обещали вернуться и привести знакомых. Для моего кошелька и репутации это было отличной новостью. Однако утро омрачил осадок после прошедшего сна. Я понимал, что всё это – затишье перед бурей.
Когда последняя повозка скрылась за поворотом, ко мне подошли Валиевы.
– Всё устроено, Всеволод Сергеевич. Владимир Кириллович уже в пути. Ждите его к обеду.
Они уехали, и на поместье навалилась тишина, которую тут же нарушил Ярослав. Он возник рядом со мной бесшумно, как тень. Выглядел он даже серьёзнее, чем обычно. Змеиные глаза блестели. И в этом взгляде я прочитал очень нехорошие нотки.
– Хозяин, – прошипел он. – Нам нужно в лес. В мой регион.
По моей спине пробежал холодок. Началось…
Ярослав редко проявлял инициативу, если дело не касалось еды или Ярины.
– Что случилось? – спросил я.
– Не знаю, – он качнул головой. – Чувствую. Холод. Кожа на руке онемела. Там что‑то изменилось. В лесу.
В памяти тут же всплыла чёрная аура из сна, пожирающая мои конечности.
– Тогда идём. Скорее!
Мы не стали брать лошадей. Через лес, когда деревья сами расступаются перед тобой, путь всегда короче. Мы углубились в берёзовую рощу на северо‑востоке – ту самую, что в моём сне отвечала за правую руку.
Сначала всё казалось обычным. Никакой гнили. Берёзы шумят, пахнет свежестью, травой. Но по мере продвижения я начал ощущать странный дискомфорт. Магия внутри меня, обычно текущая ровным потоком, начала обрываться.
Мы вышли на небольшую поляну, в центре которой стояли три старые, раскидистые берёзы. И тут меня проняло.
Я попытался коснуться их разумом, как делал это тысячи раз, но наткнулся на глухую стену. А вот это уже не нормально! Ощущение, будто я хочу пошевелить пальцами, а они меня не слушаются. Правильно выразился Ярослав.
“Кожа на руке онемела”.
Я сделал шаг вперёд, приложил ладонь к коре ближайшего дерева. Вместо привычного тепла я почувствовал холодное безразличие. Берёза была жива, но она больше не была моей. Она как будто обособилась от всего леса, обрубила все связи и затаилась.
– Они нашли себе другого хозяина, – обнажив зубы, прошипел Ярослав. Его змеиная натура вылезла наружу из‑за приступа гнева. – Я чувствую здесь чужой запах. Здесь кто‑то был…
Вот оно. Проба пера Тенелиста. Он не стал бить в лоб, не стал атаковать Исток. Он начал “вербовать” моих сотрудников. Тонкая, изящная диверсия – отрезать по кусочку, перетягивать на свою сторону тех, кто слабее.
Эта ситуация до боли напомнила моё прошлое в корпоративном мире. Когда конкуренты из соседнего холдинга начинали обрабатывать моих ключевых специалистов, предлагая им золотые горы. Тогда я не бегал с криками и не увольнял всех подряд. А шёл и разговаривал с людьми.
Я сосредоточился. Направил поток маны не как приказ, а как приглашение к диалогу.
– Почему? – мысленно спросил я у деревьев.
В ответ пришли не слова, но образ. Обещание покоя без вечной службы во имя леса. Манящая тьма. Тенелист обещал им освобождение от их природы.
Ложь, конечно. Он просто хотел превратить их в свои глаза и уши внутри моей крепости.
– Нет, – твёрдо сказал я вслух. – Вы – часть моего леса. Часть меня. Без леса вы окажетесь без защиты. Я даже не говорю о дровосеках. Тенелист будет первым, кто вас иссушит и убьёт.
Я начал вливать в них магию Истока – ту самую, что даёт жизнь всему региону. Она находилась и во мне, как в хозяине этих земель.
Напоминал им о радости, которую они чувствуют весной и летом. О том, как их корни сплетаются с корнями вековых дубов, создавая несокрушимый щит.
Другими словами, я “перебивал” предложение конкурента своими обещаниями – истинной жизнью. И я своё обещание, в отличие от Тенелиста, сдержу.
Берёзы вздрогнули. Листва затрепетала, хотя ветра не было. Тёмный налёт, едва заметный глазу, начал сползать с коры, как старая змеиная кожа. Я чувствовал, как связи восстанавливаются, “пальцы” моей руки снова начинают слушаться.
Вскоре я уловил ещё один образ. Чувства деревьев, если это можно так назвать. Их вину и благодарность. Они вернулись.
– Первый раунд за нами, – я вытер пот со лба. – Но это только три дерева, Ярослав.
– Хозяин, – бывший Полоз посмотрел вглубь рощи. – Я останусь здесь. Прочешу весь сектор. Если есть другие изменники, я их найду. Мой нюх на такую дрянь… лучше твоего.
– Хорошо. Будь осторожен. Если почувствуешь, что не справляешься – не лезь, зови меня.
Ярослав кивнул и растворился в зарослях. Я же направился обратно к поместью. У ворот я увидел незнакомый, элегантный экипаж. Из него как раз выходил человек в безупречном дорожном костюме, с тростью в руке и цилиндром, который он приподнял, завидев меня.
Владимир Кириллович Сухомлин прибыл точно в срок.
Пора встречать будущего распорядителя.
Человек, стоящий у ворот, не просто ждал. Он будто специально пытался произвести на меня впечатление. Его поза, лёгкий наклон головы, манера опираться на трость – всё выдавало в нём мастера актёрского ремесла.
Владимир Кириллович Сухомлин. Фамилия была мне знакома по светской хронике, которую я мельком просматривал в Волгине и по рассказам семьи Валиевых. Человек‑праздник, человек‑оркестр, чьи балы заставляли губернаторов пускать слезу от восторга.
– Барон Дубровский, я полагаю? – голос Сухомлина оказался на удивление высоким, как у хорошо настроенной скрипки.
– Он самый. Рад приветствовать вас, Владимир Кириллович, – я протянул руку.
Он пожал её кончиками пальцев, при этом глядя не на меня, а куда‑то поверх плеча, на фасад усадьбы. Его глаза за стёклами тончайшего пенсне двигалась из стороны в сторону.
Он оценивал территорию и объём работы.
– Трагично, – выдохнул он вместо приветствия. – Почти преступно. Этот серый камень, барон… Он же просит! Нет… Он просто умоляет о вьющемся плюще и паре венецианских фонарей. Валиев говорил, что здесь “атмосферно”, но он не упомянул, что здесь... – он сделал театральную паузу, пытался подобрать правильное слово, – …недопустимо пусто.
Я усмехнулся. Валиев предупреждал, что Сухомлин эксцентричен, но это было слабое определение. Передо мной стоял человек, который воспринимал реальность как черновик, требующий немедленной редактуры.
– Идёмте, Владимир Кириллович. Прогуляемся по территории. Обсудим дела.
Мы двинулись по дорожке в сторону старого парка. Сухомлин то и дело замирал, размахивал своей тростью и указывал туда, где, по его мнению, нужно было что‑то изменить.
– Значит так, барон. Слушайте и не перебивайте, я в потоке! – он замахал свободной рукой. – Здесь, между этими двумя дубами, мы натянем шёлковые тенты. Сливочного цвета! Никакой белизны, она режет глаз дворянству. Музыкальный павильон – вон там, на пригорке. Но не просто павильон, а акустическая ракушка из ели. Чтобы скрипки звучали максимально естественно.
  
– Звучит масштабно, – вставил я, – но мой санаторий – это прежде всего лечение. Тишина, покой, магические источники. Не забывайте об этом.
– Покой – это скука! – Сухомлин резко остановился и едва сдержался, чтобы не ткнуть меня своей тростью. – Люди едут за здоровьем, но платят они за эмоции. Мы можем придумать для них ряд мероприятий. Вечерние прогулки под освещение светляков – настоящих, магических! Танцы на воде, если ваши пруды позволят. Литературные чтения в гротах!