Друид. Трилогия (СИ)

Слава при слове “выпивали” Слава демонстративно отвернулся к окну и стал разглядывать подоконник. Будто его вообще не касается.
– Условие принято, – сказал я. – Слава, и тебя касается.
– Угу, – буркнул Слава. – Я же на работе не пью, барон. Только после.
Степан тем временем разливал сок. Жаркое он поставил ближе к Ярославу, и Ярина тут же взяла у бывшего змея тарелку и стала накладывать ему первой. Ярослав смотрел на это с покорностью человека, которому уже объяснили, что бессмысленно сопротивляться.
  
– Ярина. Не надо, – попробовал сказать Ярослав, когда она полезла ему в тарелку с миской квашеной капусты.
– Ешь. Это полезно! – строго заявила она.
– Я. Не ем. Кислое.
– Ешь, я сказала. Со всеми, – она начала пародировать его манеру говорить.
– Я. Не корова. Не хочу кислое, – заявил он тоном обиженного ребёнка.
– А кто же ты тогда? – Ярина поставила миску и подбоченилась. – Коровы кислое едят. Козы едят. Лошади едят. Ты, Ярослав, кто тогда? Змея, что ли?
Ярослав подумал секунду, две, три. А потом ровно, без выражения, сказал:
– Был. Змеем.
Ярина застыла с вилкой в воздухе. А потом расхохоталась. Так, что её плечи подрагивали, а в глазах выступили слёзы.
– Тогда ешь, – сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Змеи всё едят. Они самые всеядные твари на свете. Сейчас наложу от души.
И наложила. Целую горку. Ярослав посмотрел на неё с лицом мученика, но покорно взялся за вилку.
За столом смеялись все. Даже Лиза, которая с начала ужина улыбалась только уголком рта и всё держалась за рукав отца.
Я смотрел на Ярину, наливающую Ярославу третий половник соуса к его капусте, и на самого бывшего Полоза, медленно и несчастно эту капусту жующего, и осознал одну простую вещь. Эти двое друг друга точно нашли. Она его воспитывает, он ей подыгрывает, и оба делают вид, что никто из них ничего такого не замечает. Пусть. Мне в доме нужны живые люди.
Павел Демьянович пил чай. Почти не ел – положил себе немножко картошки, куриную ножку и краешек пирога – но был весел и всё оглядывал стол, как будто запоминал, что стоит попробовать потом.
Потом он всё‑таки встал.
– Господа. Позвольте старому калеке произнести речь.
Все затихли. Степан даже свою ложку положил на край тарелки.
– Я в этом доме первый день, – начал Павел Демьянович, – и ещё не знаю, кто из вас кто. Я запомню все имена, но завтра!
По столовой пронеслись легкие смешки после этой фразы. И даже сам Павел Демьянович улыбнулся.
Затем продолжил уже серьёзно:
– А сегодня я хочу сказать одно. Вот этот молодой человек, – он кивнул в мою сторону, – вчера ночью полез на территорию барона Чернова, в самое его логово, чтобы вытащить меня оттуда. Он не обязан был этого делать. Просто пошёл по своим причинам. Но в итоге я сижу сейчас здесь, с вами, и ем вкусную еду, а не лежу во флигеле, уткнувшись носом в солому. За это я его благодарю.
Он сделал паузу. Выдохнул.
– Но больше всего я ему благодарен за другое. За то, что все эти месяцы в его доме, под его крышей, на его довольствии жила моя дочь. Я думал, что больше не увижу её. А она, оказывается, просто нашла себе место лучше моего. За это – низкий поклон.
И поклонился. Лиза поймала его под локоть, шепнула: «Папа, сядь», – и он сел.
Я кивнул. Степан негромко шмыгнул носом. Виктор посмотрел в тарелку. Даже Ярина на секунду перестала смеяться и серьёзно глянула на старика.
Я взял свой стакан с соком и поднял с тостом:
– За Павла Демьяновича. Чтобы он у нас здоров был. И за Лизу – чтобы дома у неё был отец. И за всех за столом – чтобы мы за ним собирались чаще.
Все подняли чашки и стаканы с соком: алкоголь после того, что случилось с предшественником, в этом доме не водился.
Ужин продолжился.
Валерьян за весь вечер материализовался один раз – у шкафа в углу, за спинами у гостей. С прозрачной рюмкой в руке, в которой не было ничего, кроме воздуха. Он встретился со мной взглядом. Поднял рюмку. Молча. Я ему так же ответил, поднял свой стакан. Он кивнул и растворился. Перегаром в этот раз от него не пахло. Видимо, старик мог контролировать этот эффект.
На какое‑то время я отключился от всего, что вертелось у меня в голове. Не думал ни о Тенелисте, ни об Озёрове, ни о гвардии, ни о Лизином сердце, ни о том, сколько мне нужно успеть за ближайшую неделю. Сидел во главе стола, смотрел, как мои люди едят и смеются, и чувствовал одно: вот это и есть победа. Не лес, построенный в линию на тракте. Не граф, позорно отступивший. Не Шатунов, у которого я когда‑то найду ответ. А это. Когда в доме светло, за столом все свои, и старик, который должен был умереть в чужом флигеле, сидит и пьёт чай со своей дочерью.
Ужин стал подходить к концу часам к девяти. Гости начали подниматься.
Виктор со Славой, отправились во двор – сказали, что проверят караул у ворот, хотя я догадывался, что они просто хотят на воздухе перекурить и обсудить историю про того самого егеря.
Ярина утащила Ярослава наружу со словами: «Я тебе звёзды покажу. Ты же змеем был, а змеи в небо не смотрят, надо наверстать». Кстати, большинство присутствующих искренне считали это шуткой.
Архип с поклоном удалился с бумагами – ему ещё гостей в санатории проверять.
Лиза помогла отцу встать и повела его в комнату, которую Степан приготовил специально для него.
Степан стал собирать тарелки, тихо и аккуратно. Я поймал его за плечо.
– Степан. Ещё одна просьба.
– Да, барин.
– Дойди до студенческого лагеря. Пригласи всех троих ко мне в библиотеку через полчаса. Скажи, что барон зовёт.
Он кивнул и, не переспрашивая больше, ушёл. А я помог ему собрать тарелки. Хотя барон не должен заниматься подобным. Но мне было всё равно.
Потом вышел на крыльцо. Ночь стояла мягкая, тёплая, с запахом сирени. На небе горели яркие звёзды. Не городские, тусклые, а настоящие – такие, как бывают только в сельском летнем небе, когда воздух прозрачный, а повсюду – тьма.
Облокотился на перила.
Какое‑то время постоял так, наслаждаясь видом. А вскоре увидел, как через двор от опушки к дому идут четверо.
– Привёл, барин, – сказал Степан, кивая на студентов.
– Спасибо, Степан. Можешь быть свободен.
Он ушёл.
Я кивнул студентам.
– Идёмте наверх.
Мы поднялись в библиотеку. Дверь со скрипом открылась – надо бы петли смазать.
– Садитесь, – указал я ребятам.
Они сели: Левачёв – в центре, на тот стул, что стоял у самого стола. Блокнот на коленях, рука наготове. Без очков он щурился.
Марина сидела на краешке кресла, спину держала прямо. Костя – в мягком, низком кресле, чтобы ему удобнее было.
Я прошёл к столу.
Там лежал особый трактат. Толстый том в тёмном кожаном переплёте, с медными угловыми накладками, потёртый по корешку – Валерьян его писал от руки и потом сам же переплетал. Книга была одна в своём роде. Второго экземпляра в мире не существовало.
Я не сразу её открыл. Сначала сел напротив ребят. Посмотрел на них по очереди – на Левачёва с его дрожащими пальцами, на Марину с её ровной спиной, на Костю, бледного, но внимательного.
И заговорил. Деловым тоном. Как я когда‑то в прошлой жизни говорил со своими партнёрами в переговорной перед подписанием контракта.
– Господа учёные. Вы сегодня выполнили свою часть сделки. Вы рисковали жизнью, играли роль, шли со мной в чужое поместье и возвращались обратно пешком и на чужой лодке. Я этого не забуду.
Левачёв кивнул. Марина – тоже.
– Теперь моя очередь. Я вам обещал знания. Обещал материал, с которым вы вернётесь в Саратов с такими знаниями, каких академия ещё не ведала. Слово своё я держу. Буду рассказывать и показывать. Но у меня есть два условия.
  
– Погодите, мы же выполнили свою часть сделки, – делано возмутился Левачёв.
– Сперва послушайте.
Я положил руку на книгу.
– Первое. Всё, что вы от меня услышите, не покидает этой комнаты в том виде, в котором я буду рассказывать. Ваши работы, ваши публикации – адаптируете. Меняете имена, меняете географию. Выдаёте за теорию.