Друид. Трилогия (СИ)

– Сидите здесь, – я посадил его на перевёрнутое ведро в углу. – Не двигайтесь. Вот, возьмите.
Я отдал ему одного разведчика – тот обратился в его ладонях деревянной веткой, только глазницы светились тускло‑зелёным.
– Если кто‑то полезет сверху – эта штука пустит сок, от которого образуется газ, и человек минут на десять перестанет соображать. Но только если вы сами ему скомандуете. Просто подумайте: «жги», и всё. Понятно?
  
– Понятно, – сказал старик, глядя на деревяшку в своих руках. – Надеюсь, не пригодится…
Я выскользнул обратно наверх, не услышав окончания фразы.
До таверны было шагов сорок. Я шёл быстро, не прячась, но и не бросаясь в глаза.
Лес, будь он мой, сейчас сам бы вёл меня за руку. А этот лес чужой. Но мои разведчики уже оплели всю территорию, и по их шороху в голове я знал, где кто стоит.
В таверне что‑то было не так.
Я понял это за десять шагов до чёрного хода – по тому, как изменился шум внутри. Час назад там орали и дрались за опрокинутый стол. Сейчас было тихо.
Через щель в двери я заглянул внутрь.
Студенты сидели у стены. Все трое. Костя – с разбитой губой, прислонился к Марине. Девушка держала спину прямо. Левачёв – согнутый, очки сбились набок. Савва держал его за волосы.
За соседним столом сидел ещё один гвардеец. У самой двери, куда я собирался войти, стоял третий, с рукой на рукояти тесака.
Савва говорил. И голос его мне не нравился:
– …значит, у дороги их и положим. В волчьем овраге, и над ними коряг накидаем. Скажем, забрели в лес, а мы и не нашли, волки пожрали. Ну, Игорёк? Кого из твоих первым?
Так, здесь три гвардейца. Таверна тесная. Мою ману Чернов может засечь – но он сейчас, судя по разведчику в главном доме, занят сборами. Озёров тоже там.
И самое важное – стены таверны деревянные. Старые, сухие, пропитанные десятилетиями чада из кухни. Дерево мёртвое, но оно всё ещё дерево.
Я закрыл глаза на долю секунды и нашёл в округе живое – за задней стеной таверны рос старый клён. Корни уходили под фундамент – он был сделан из того же леса. Пусть это мёртвая древесина, но она помнит, из какого дерева её пилили.
Я попросил клён о помощи. Показал картинку: трое людей хотят убить тех, кто недавно под их ветвями садился отдыхать.
Это был единственный способ работать с деревьями на чужой территории – договориться с кем‑то из местных деревьев, что я и сделал.
Клён не ответил словами. Дерево вообще не отвечает словами. Но я почувствовал лёгкий толчок в ладони – согласие. Неохотное, как будто дерево пожало плечами.
Единственное дерево, которое услышало меня. Остальные помогать не хотели. В отличие от земель Тумалина, где лес уже давно устал от крови и сам взывал о помощи.
Откинув эти мысли, я вошёл в таверну. И громко крикнул:
– Савва!
Стражник повернулся. На долю секунды в его мутных глазах мелькнуло узнавание. Мелькнуло и стёрлось, потому что я к этому моменту уже не изображал ни хилого, ни аспиранта.
Я стоял в дверном проёме, и маска с меня сошла.
– Отпусти парня, – строго велел я.
Савва моргнул. Потом заржал.
– О, ещё один герой! Мы уж думали тебя искать по лесу, а не пришлось – ты сам к нам явился.
– Барон Всеволод Сергеевич Дубровский. К твоим услугам, – усмехнулся я.
Раскрылся специально, чтобы отвлечь внимание на себя.
В таверне стало так тихо, что я услышал, как капает воск с догорающей свечи на соседнем столе.
Левачёв под Саввиной рукой издал сдавленный звук. Марина выпрямилась. Костя очень медленно повернул голову.
Савва отпустил затылок Игоря, потянулся к тесаку. Второй гвардеец вскочил из‑за стола. Третий, у двери, шагнул ко мне.
И в этот момент из стен таверны поползли побеги.
Это было не очень красиво. Мёртвое дерево, которое просыпается против своей воли, не цветёт и не плетёт кружевных узоров. Оно трескается.
Половицы лопнули, из щелей полезли белёсые, сырые побеги – не зелёные, а цвета недопечённого теста. Они были слабые. Но их было много, и им нужно было продержаться одну минуту.
Побеги обвили ноги третьего гвардейца у двери. Он рубанул тесаком, побеги лопнули, выросли новые. Он рубанул ещё раз, потом ещё. И пока рубил, стоял на месте.
Побеги добрались до Саввы. Он заорал, когда они поползли по его сапогам, и бросился на меня. Тесак он уже поднял. Я не стал уклоняться. Один из побегов вылез из половицы прямо передо мной и перехватил его запястье.
Затем дерево потянуло его в сторону стены – туда, где побеги уже сгустились. Савва влип в них спиной, и они сомкнулись, прижав его к доскам.
Второй гвардеец рванул ко мне и запнулся. Побеги поймали его за щиколотки. Он упал вперёд, неловко, ударился подбородком о край лавки. Застонал, но не встал.
Теперь эта троица не скоро очнётся. Мы успеем убраться отсюда раньше.
Я обернулся к студентам.
– Идти можете? – спросил я.
– Можем, – ровно сказала Марина. Её трясло, но голос не дрогнул. Я в ту секунду подумал, что она, пожалуй, из этой троицы самая крепкая.
– Левачёв?
– Я… да, – прохрипел Игорь. На полу валялись его очки, видимо, соскользнули, когда Савва его отпустил. Он даже не нагнулся за ними.
– Костя?
Костя кивнул, не отрываясь от стены.
– Тогда все за мной! И быстро! – скомандовал я.
Мы вышли. Не через чёрный ход – побеги шли от задней стены, там сейчас было плотно. Прошли через парадный.
Костя шёл, опираясь на Марину. Левачёв двигался сам, но с таким лицом, будто сейчас осядет прямо на траву.
Я оглянулся на клён за стеной – мысленно, через разведчика. Дерево уже втянуло побеги обратно. Стены таверны внутри были разворочены, но снаружи всё выглядело как обычно. Лишь между досками виднелись тонкие белые нити.
– Куда мы? – прошептала Марина.
– К погребу у конюшни. Там ждёт один человек. Потом ищем лодку у реки.
– А повозка?
– Повозку бросаем. Там нас точно будут ждать, этот вариант отпадает.
До погреба мы добрались быстрее, чем я ожидал. Разведчики вели нас зигзагом между патрулями, и дважды пришлось вжиматься в стены – один раз за сараем, другой раз за поленницей. Но никто нас не увидел.
Я сдвинул крышку погреба.
– Павел Демьянович, это я. Вылезайте.
Старик медленно поднялся. Увидел студентов, и лицо его стало каменным. Он узнал Костю, к болезни которого невольно приложил руку.
– Павел Демьянович. Показывайте подземный ход, – вернул я его в реальность.
– Да, сейчас…
Ход начинался в глубине конюшни – под дощатым настилом, под которым стояло пустое стойло. Павел Демьянович указал, Левачёв с Воробьёвым вдвоём сдвинули настил. Под ним оказалась узкая чёрная дыра с железной лесенкой вниз.
Старик спустился первым, за ним Марина с Костей, потом Левачёв. Я шёл последним.
Наверху, в конюшне, меня догнали шаги.
Я успел задвинуть настил над головой и опустить скобу‑щеколду изнутри. Вообще чудо, что она ещё работала после лет двадцати простоя. Сверху я услышал крики гвардейцев. А потом и знакомый голос:
– Обыщите всё! Они где‑то здесь!
Чернов. Я узнал его голос по характерному хрипу в голосе.
Слушал шаги над головой несколько секунд. Они направились куда‑то в сторону, к стойлам, а не к настилу.
Разведчик на потолочной балке показал мне Чернова: тот стоял в дверях конюшни и оглядывал её. Лицо у него было не злое, а сосредоточенное – как у охотника, который пока не нашёл след, но знает, что тот есть.
Я начал спускаться. Ход был низкий, сырой, с каменными стенами. Воздух застоявшийся.
Марина кашлянула, Костя тоже. Левачёв шёл молча, держался рукой за стену. Павел Демьянович вёл, и я с удивлением заметил, что он в этом проходе, похоже, ни разу не бывал – просто знал, что он есть. Видимо, человек общительный, и за годы службы собрал много информации от своих пациентов, и не только. И это ещё с учётом того, что обычно он служил в поместье самого Озёрова.
  
– Павел Демьянович, куда дальше? – спросил я, когда мы остановились у развилки.